8-800-333-43-24

звонок по России бесплатный

   +7 (863) 204-26-16

                   +7 (863) 267-48-15

     +7 (951) 490-24-60

Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Глава 2 (4) Объективные проявления психической жизни (психология осуществления способностей, Leistungspsychologie)

Раздел 2

Проявления способностей в совокупности

Расстройство, затрагивающее проявление любой отдельно взятой способности, воздействует на состояние личности в целом. Даже если расстройство касается только одной из описанных нами способностей, его результаты могут быть катастрофическими — как бывает при расстройствах способности к запоминанию, при тяжелых афазиях, при расстройствах двигательного аппарата и т. д. Общее состояние личности подвергается изменению, но характер этого изменения полностью понятен в терминах отдельного, доступного наглядной демонстрации расстройства. И наоборот, любое проявление отдельно взятой способности может подвергаться качественным и смысловым изменениям в силу своей зависимости от всей совокупности способностей. Имея в виду данное обстоятельство, мы можем утверждать, что любое проявление той или иной отдельной способности служит симптомом некоторого целостного события, недоступного нашему непосредственному восприятию. Мы \уже не просто регистрируем серии отдельных дефектных проявлений, но объединяем их в группы. Такое объединение осуществляется различными способами, в зависимости от того, в каком аспекте мы рассматриваем саму фундаментальную целостность. Мы можем мыслить ее как психофизическую основу реализации способностей в их совокупности. пли как актуальный, преобладающий в данный момент способ психического бытия, или, наконец, как длящийся, устойчивый комплекс способностей личности, который мы обозначаем термином интеллект (Intelli-gen:). Все эти отличные друг от друга целостности выявляются только в состоянии ясного, не помраченного и не измененного сознания.

Когда отдельные способности выступают не как порождения того или иного нчо-шриванного аппарата, а как части целостного аппарата, управляющего проявлением способностей в их совокупности, последний тоже перестает быть независимой замкнутой единицей и превращается в инструмент, формируемый человеческим духом и, в свою очередь, воздействующий на дух и обеспечивающий его определенными возможностями. Любые проявления умственных спо-сооностей могут быть измерены относительно некоторой нормы — «сознания вообще» («BewuBtsein ьberhaupt»)^. Тем самым они ограничиваются одной из ооластей наличного бытия человека, которая достаточно ясно очерчена, но не тождественна человеку как таковому, человеку в целом.

§1 Психофизическая основа реализации способностей

Возможности нашего познания слишком ограниченны, чтобы позволить нам проникнуть в глубь фундаментальных функций душевной жизни. Наше стремление побыстрее понять часто побуждает нас к выработке всеобъемлющих концепций, которые всякий раз оказываются несостоятельными. Так или иначе, мы постоянно задаемся вопросами и, суля по всему, умеем смутно различать некоторые единые и всеобъемлющие основания нашего биологического бытия. В данном случае нас занимают следующие материи: дефекты, мешающие полноценному осуществлению способностей при заболеваниях головного мозга, данные. выявляемые на основании анализа графиков, отражающих динамику осуществления способностей в процессе работы, индивидуальные вариации, имеющие место в рамках бесконечного разнообразия типов осуществления способностей. Во всех перечисленных случаях наше исследование неизменно направляется на обнаружение того. что. вероятно. лежит в основе всех этих многообразных проявлений и может мыслиться как некий витальный фундамент.

(а) Основные психофизические функции

Исследования дефектных проявлений способностей, выступающих как следствия органических поражений мозга, показали, что даже в тех случаях, когда поражение локализовано на строго ограниченном участке мозга, расстройства могут затрагивать не одну отдельно взятую способность. а целый ряд способностей. Это обстоятельство заставляет нас предпринять поиск всеобъемлющей фундаментальной психофизической функции, проявлением которой служит не один, единичный тип реализации способностей, а — опосредованно — целый ряд дефектов, затрагивающих реализацию различных способностей. Было бы желательно выработать определенное представление о том, что объединяет все эти частные случаи реализации способностей, на чем именно зиждется это многообразие расстройств, что именно его пронизывает. Речь идет. с одной стороны, о некоем всеобъемлющем целом, поскольку мы обнаруживаем его проявления в самых различных феноменах; с другой стороны, это нечто элементарное, одна фундаментальная функция в ряду других столь же фундаментальных функций.

Но фундаментальные функции, в отличие от единичных дефектных проявлений способностей, не могут быть продемонстрированы непосредственно. Наш меетод исследования состоит в том, чтобы попытаться проникнуть в контекст существующего расстройства, используя в первую очередь самоописания больных или сведения, систематически извлекаемые в ходе бесед с больными, а затем — прослеживая пути осуществления тех способностей, которые все еще остаются не затронутыми расстройством. Если известно, где и как больной испытывает свои затруднения, его расстройства обретают для нас качество наглядности — даже несмотря на то, что по объективным показателям дефекты, затрагивающие реализацию его способностей, могут до поры до времени не выявляться. Объективные наблюдения в сочетании с описаниями, сделанными самим больным, помогают нам познать прямые и окольные пути реализации его способностей и позволяют сопоставить их с нормой. Таким образом мы достигаем ядра расстройства. Затем мы сравниваем многообразные проявления способностей больного в надежде найти то общее, что их объединяет. Исследование, имеющее подобную направленность, приносит свои результаты. Приведем широко известный случай «душевной слепоты». В возрасте 23 лет больной был ранен в затылок осколком мины. Он утратил способность распознавать формы и движение в пространстве (см. описание того же случая в §1 первого раздела настоящей главы). При более внимательном исследовании выяснилось, что даже после того. как уровень осуществления способностей улучшился, совокупность дефектов не могла быть понята в терминах одной только зрительной агнозии.

С больным можно было подолгу свободно разговаривать, не замечая ничего необычного. Но когда ему прочли письмо, собственноручно написанное им неко-горое время тому назад и адресованное врачу, он его выслушал, но не узнал. Затем ему показали письмо, но он не узнавал собственного почерка, пока не дошел до подписи: «Так это же моя подпись!.. Подумать только, я ее не узнал». В течение долгой беседы поведение больного не выказывало ничего необычного; оно изменилось только после того, как перед ним возникла необходимость решить определенную задачу, в данном случае — узнать собственное письмо. Обнаруженный таким образом дефект озадачил больного: человек, чья речь до этого момента была вполне ровной и веселой, сделался молчаливым и напряженным.

Во время одного из исследований вокруг сидело множество слушателей. По прошествии часа больному был задан вопрос: «Видите ли вы здесь посторонних»", на что он ответил: «Теперь — да!» Все внимание больного ограничивалось тем. на что оно было направлено в каждый данный момент; в окружающем мире для него не существовало двух элементов одновременно.

На вопрос «Как вам жилось зимой?» он отвечал: «Сейчас я не могу этого сказать: я могу говорить только о том, что происходит в данный момент». Прошлое и будущее бььти для него недоступны; он не мог их себе вообразить. Он вообще не мог ничего вообразить. «Можно называть вещи, но нельзя представлять их себе».

«Что такое лягушка?» — «Лягушка?.. Лягушка?.. Что такое лягушка… лягушка… лягушка: ква-ква, она прыгает!» — «Что такое цвет?» — «Лягушка… лягушка… древесная лягушка! Ах, цвет? Дерево — зеленое… древесная лягушка — зеленая. Да!» Больной неспособен вызвать перед своим внутренним взором какие бы то ни было образы, противостоящие образам, возникающим непроизвольно. Вместо этого внутреннего представления у него просто рано или поздно выговаривается ответ на поставленный вопрос.

«Расскажите нам что-нибудь». — «У меня не получается; нужно, чтобы кто-нибудь сказал: что вы знаете о том-то и том-то?» Когда, здороваясь, его спрашивают: «Что нового?", он отвечает на вопрос вопросом: «Что, например?": когда же его спрашивают: «Что происходило в последний раз?", он отвечает: «Когда, где… о. происходило так много всякого, я уже не знаю». — «Можете ли вы вспомнить, что мы здесь делали?» — «Так много всякого. Например?» Это «например» служит его излюбленным стереотипным ответом. Попытки направить его внимание на неопределенные материи ни к чему не приводят: он способен осознавать только конкретное и не может отвечать на вопросы общего характера.

Реплика в разговоре о воровстве: «А у меня никто никогда ничего не крал». Исследователь рассказал о том. как у кого-то на вокзале украли часы. При слове «вокзал» больной вздрогнул и перебил говорящего: «Да. да. вокзал, украли на вокзале, точно! Это у меня украли. Мой самый большой чемодан». Он не контролирует содержание собственной памяти: он постоянно нуждается в стимулирующих словах. Если слово не попадает точно в цель, прошлый опыт остается недоступным. Вольной сам не знает, что он знает, и не может распоряжаться тем. чем располагает.

Больной всецело зависит от того. что спонтанно «всплывает» в нем. Он способен справиться только с тем. что является ему помимо его воли. Он не может ничего вызвать в своем сознании по собственной воле: он также не умеет спонтанно направлять свое внимание на содержание собственной психической сферы. Вместо этого он нуждается в помощи со стороны выговариваемого словам того, что его сопровождает. Импульс, исходящий от «Я», замещается словом вызывающим импульс извне: таким же образом замешается акт припоминания

Вследствие всего этого речь больного напоминает автоматически запущенную пластинку. В ней нет ничего, кроме слов; вместо сохраненных памятью представлений выступают элементы чисто словесной памяти.

Вопросы побуждают его действовать только тогда, когда он выговаривает их сам. Тогда слова либо развязывают процесс автоматического движения к цели, либо вводят больного в живую, конкретную ситуацию, благодаря которой в нем возникает нечто новое. Он способен действовать только при условии что ему в этом помогают слова, возникновение которых не зависит от его воли.

Больного, однако, стимулируют не только слова, но и конкретно воспринимаемые вещи — например, магнит, который кладут перед ним. Он не способен говорить спонтанно: вся его речь состоит только из ответов на определенные вопросы. прямо связанные с теми или иными предметами, а также из реакций на предметы, которые кладутся непосредственно перед ним.

Больной знает о своем расстройстве и противится тому, чтобы стать его невольником: вместо этого он находит пути для замещения дефектных способностей. Он декламирует «Колокола» Шиллера; его спрашивают о смысле стихов о том. представляет ли он себе их содержание. Он отвечает: «Но это как раз… я не думаю сам: когда я хочу что-то сказать, это просто само входит в мой мозг… это случается непроизвольно… слова приходят сами по себе… но когда спрашивают о смысле… это-то как раз и трудно». Смысл? «Нет. он улетучивается; сначала он понятен, а потом исчезает». Он рассказывает нам о своей зависимости от разнообразных «точек опоры»: «Удерживается слово или несколько слов, которые мне помогают…"

Несмотря на это исключительное в своем роде элементарное расстройство, он замечательно умен. Он формулирует весьма умело; точность и отчетливость его фраз вызывают удивление.

Мы привели здесь только часть данных. Суммируя их, мы можем прийти к общему фактору. Основа расстройства все еще неясна, но у исследователей складывается устойчивое впечатление, что это нечто единое. Они попытались определить фундаментальное расстройство, пользуясь понятиями, смысл которых неизбежно сужен по сравнению с их нынешним употреблением.

1. Больной не умеет «визуализировать». У него отсутствует нечто такое, что в равной степени необходимо как для распознавания нового, так и для восстановления в воображении предшествующих восприятий — нечто, имеющее отношение как к структуре восприятия, так и к регенерации воспоминаний. Правда, по всем внешним признакам больной страдает зрительной агнозией, то есть расстройство касается сферы только одного чувства; в основе расстройства, однако, лежит какой-то фактор общего порядка. Больного спросили о том, может ли он представить себе какую-либо музыку; он ответил: «Нет. не могу. Например, опера: я снова в ней только тогда, когда музыка уже началась». Ситуация должна быть конкретной; только в этом случае больной в ней живет.

2. Больной не умеет осуществлять действия, предполагающие одновременный мысленный охват нескольких вещей; ему доступен только такой способ реализации способностей, при котором нужны последовательные действия — в частности, произнесение ряда слов или фраз. Характерно, что он терпит неудачу всякий раз, когда ему нужно взглянуть на ситуацию как на симультанное структурированное целое; с другой стороны, он достигает успешных, даже хороших результатов, когда единственное, что от него требуется — это работать с материалом в определенной последовательности. Из этого мы можем заключить, что существует фундаментальная функция, которая обнаруживает себя только при наличии «симультанных гештальтов», то есть функция «симультанного (одновременного) мысленного охвата процессов в их целостности».

Поскольку способность к охвату целостной ситуации особенно важна для зрения, любое расстройство этой способности приобретает поистине драматическую очевидность. Объединяющий момент структурной организации зрения, однако, служит лишь одним из частных случаев единства симультанно структурированного пространства или даже «внепространственного» (то есть отвлеченного от пространственных категорий) аспекта нашей психической жизни. Такая унификация, независимо от того, в сфере какой из частных функций нашей психической жизни она проявляется, всегда характеризуется единым набором общих признаков; это побуждает нас считать ее фундаментальной функцией, реализующей себя в сферах восприятия, воображения и мышления. Имея в виду контекст в целом, мы не должны особо акцентировать роль того. что относится только к зрительной сфере.

3. Больной способен осуществлять только то, что он может представить себе на основании собственных движений. Отсюда — постоянные. беспрерывные движения, которые он делает в то время, когда слушает. вникает, мыслит; отсюда же — говорение, становящееся для него средством решения задачи. Все это — своего рода «реорганизация» совокупного осуществления способностей. Он добивается успеха, когда стоящая перед ним цель может быть достигнута посредством говорения или движения; но когда это оказывается невозможно, он терпит полную неудачу. То, что объективно кажется осуществлением той или иной конкретной способности, в действительности представляет собой реализацию совершенно иной функции: сам путь, ведущий к такой реализации, является иным. Здоровым людям свойственно многообразие путей. ведущих к осуществлению той или иной способности; у больных же это многообразие оказывается значительно более ограниченным. В таких условиях у нашего больного есть только одно средство — движение. Высокий уровень его интеллекта проявляется в умении находить «замещающие» действия. В связи со всем описанным создается впечатление. что нашему познанию доступна некая фундаментальная функция. обращающая на себя внимание только при контактах с больными людьми: тесная связь всей психической жизни с комплексом двигательных способностей человека, с движением как таковым и с представлениями. относящимися к движению (Рибо [Ribot], Клейст); здесь можно провести сравнение с центральной ролью движения в миропонимании многих философов, в частности Аристотеля, а из поздних — А. Тренделенбурга (Trendelenburg).

4. Неспособность визуализировать, неспособность удерживать симультанные гештальты и привязанность к постоянно осуществляемому движению — все эти три формулировки указывают на одну и ту же фундаментальную функцию. В случае повреждения данной функции возникает расстройство общего характера, которое можно назвать «сведением к конкретности». Больным недоступно внутреннее понимание того что относится к области возможного, абстрактного, мыслимого; они не могут использовать эти общие понятия с целью применения своих способностей для достижения той или иной цели. Поэтому они избирают для осуществления своих способностей окольные пути: они устанавливают связь с чем-то конкретным — вещами, реальными ситуациями произносимыми словами и формулами. Они стремятся избегать таких жизненных ситуаций, с которыми не могут справиться; они предпочитают вести себя по возможности автоматически и. при наличии высокоразвитых умственных способностей, выказывают вполне приемлемую меру адаптации даже несмотря на столь глубокий дефект.

В описанных выше случаях так называемой агнозии мы встретились с расстройством одной из фундаментальных функций. Конечно, расстройствам подвержены и многие другие фундаментальные функции. Приведем примеры:

1. У больных с афазией центральное расстройство — это расстройство речи. В описанном случае душевной слепоты речь оказывается последним действенным средством осуществления способностей.

2. Возможны дефекты, затрагивающие тот витальный уровень, на котором инстинктивная регуляция голода, жажды, насыщения и всех иных соматических ритмов находится в неразрывной связи с процессами, протекающими в нашем сознании. В. Шайд (W. Scheid) замечает в связи с описанным им случаем синдрома Корсакова: «Витальная регуляция этого рода, очевидно, играет важную роль в том. что касается ориентации человека во времени, поскольку она членит день«.

3. Еще одну группу составляют расстройства, касающиеся способности человека к волевому импульсу (см. ниже, главку «г» раздела 4 главы 9У.

4. Персеверация, наблюдаемая при органических поражениях, афазиях, слабоумии, вероятно, указывает на еще одну фундаментальную функцию. Данное явление заключается в том. что констелляции идей как бы «въедаются» в сознание. сохраняясь нетронутыми аномально долго. Особенно хорошо это бывает видно в случаях неадекватных реакций на поставленные задачи. Например, когда в сознание больного «въелось» какое-либо слово, он постоянно отвечает этим словом на любые вопросы: или, скажем, слово «лебедь» может быть правильным ответом на вопрос, заданный по поводу соответствующего изображения. но оно же произносится в ответ на все остальные вопросы: или больной только в первый раз называет время верно, тогда как все последующие разы ошибается, теряясь в не относящихся к делу деталях (при том. что его способность узнавать время сохраняется). «Лейтмотивы подобного рода подолгу доминируют во всех реакциях больного. Во многих случаях персеверация выступает как вторичное явление, замещающее в условиях дефектной психической жизни нормальное осуществление способностей. Хайльброннер (Heilbronner) показал, что персеверация возрастает по мере усложнения тех заданий, которые ставятся перед больным. В других случаях мы можем понять персеверацию в терминах преобладающих интересов, эмоциональных комплексов и т. д.

Впрочем, известно множество таких случаев, когда персеверация, судя по всему. представляет собой самостоятепное явление-, определенное содержание прямо-таки преследует человека и овладевает им до такой степени, что наводит на мысль о спонтанном возбуждении (например, в состоянии усталости).

5. Разрушительное поражение способности к мышлению, с которым мы сталкиваемся в случаях хореи Хантингтона, указывает еще на одну фундаментальную функцию. Двигательный аппарат у больных хореей может сам по себе функционировать вполне нормально: но при этом они не способны придерживаться собственных осознанных или неосознанных намерений и последовательно продвигаться к цели. Их движения лишены целеустремленности, возникают спонтанно, без видимой мотивировки; точно так же и их мысли постоянно отклоняются от курса, прерываются посторонними мыслями, путаются. «Это просто-напросто улетучилось!"; «Я думаю о чем-то совершенно другом, что не имеет со всем этим ничего общего»: «Я знал, что это было что-то иное. но я его \ пустил»: «Мой язык так часто меня подводит… Я говорю гак много чепухи, не так ли? Кажется, я говорю вещи, совершенно не относящиеся к делу»; «Я опять выпрыгнул». Короче говоря, любые проявления, требующие контролируемого двигательного поведения. — например, соматические движения, речь. мышление и т. п., — нарушаются вследствие вмешательства непроизвольных импульсов. вступающих с ними в отношения интерференции. Импульсы никогда не достигают цели, они постоянно прерываются и возобновляются, а многие обрываются в самом начале. При этом больные хореей поначалу не выказывают никакого снижения уровня умственных способностей, никаких расстройств мышления: слабоумие наступает лишь на заключительной стадии процесса. Утрачивается способность к управлению: больные не находят того. что ищут, они не могут фиксироваться на том. о чем думают и чего хотят.

6. Цукер применил метод функционального анализа к больным шизофренией: он предлагал тесты на осуществление способностей и связывал их с описаниями, сделанными самими больными. Таким образом он исследовал формы, которые принимали их представления (он предлагал им представить себе отдельные предметы или целые истории; он сопоставлял два различных переживания — спонтанную галлюцинацию и представление со сходным содержанием: он наблюдал связи между, с одной стороны, галлюцинациями и, с другой стороны, произвольным восстановлением их содержания в воображении и т. д.). Он обнаружил, что вызываемые в воображении представления бедны, продуцируются с трудом, возникают медленно, не всегда ясны, недолговечны. По его мнению, здесь можно усмотреть различные степени развития функционального расстройства, ведущего, с одной стороны, к переживанию «изъятия мыслей» и далее, к обрыву мыслей и, с другой стороны, к говорению невпопад и инкоге-рентносги (бессвязности).

Во всех этих исследованиях предполагается различение феноменологии. анализа психологических способностей и выявления фундаментальных функций. Взаимосвязь перечисленных трех областей состоит в том. что первые две проистекают из третьей, то есть из фундаментальном функции, которая может быть распознана как таковая только на основании феноменологического анализа переживаний и регистрации того. как проявляются способности. В свою очередь, анализ переживаний проливает свет на проявления способностей.

В исследованиях, посвященных поиску фундаментальных функций обнаруживается тенденция к более широкому пониманию конкретных дефектных проявлений способностей: например, расстройство способности к запоминанию рассматривается уже не просто как таковое, а как расстройство определенной установки или целостного гештальта, что влечет за собой расстройство способности к воспроизведению содержания памяти, внешне выглядящее как расстройство способности к запоминанию. Данный метод, однако, начинает внушать сомнения, как только мы прибегаем к объяснениям с помощью гипотетических фундаментальных функций. Анализ проявления способностей в этом случае превращается в чистую теорию. Мы не достигаем более ясного понимания того, что именно представляет собой совокупность способностей, то есть структура наших фактических данных не становится для нас более отчетливой; хорошо известные факты просто используются для стимулирования нашей склонности к спекуляциям насчет того, что, возможно. лежит в их основе. Метод утратит всю свою плодотворность, если мы удовлетворимся лишь самым общим пониманием фундаментальной функции — например, пониманием ее лишь в аспекте формирования целостного гештальта. Расстройство гештальта присутствует всегда; это понятие имеет столь же общее значение, как и понятия интеллекта или правильности мышления. Описание расстройств гештальта, то есть психической структуры как целого, методологически всегда оправдывает себя; но делать выводы на такой основе, как формирование гештальта, понимаемое как фундаментальная функция, бессмысленно, поскольку такие выводы неизбежно будут слишком обобщенными. Обобщенная формулировка, трактующая расстройство гештальта как такое расстройство, которое затрагивает объективирующую (категориачьную) установку, кажется мне совершенно корректной, но практически бесплодной: исследователь просто-напросто формулирует по-новому уже известное.

Поиск фундаментальных функций следует отличать от: 1) исследования частных, конкретных дефектных проявлений — таких, как расстройства способности к запоминанию, — и их последствии. Не следует допускать преувеличенного усердия в истолковании общего правила, согласно которому любые дефектные проявления способностей — это расстройства фундаментальной целостности. Именно поэтому поиск отдельных расстройств и анализ их последствий остается актуальной задачей;

2) спекулятивного анализа некоторого уловленного метафизический взором. жизненно важного ф\ноамента.~1ьного события, рассматриваемого как источник психологически понятных душевных переживаний и поведения (см.: Gebsattel, Е. Straus, S. 453 ff.). При исследовании фундаментальных функций, о которых здесь идет речь, мы прослеживаем пути реализации способностей и, сочетая анализ осуществления способностей с феноменологией, методически приближаемся к тому уровню, на котором фундаментальная функция как таковая начинает наглядно проявлять себя в отдельно взятых феноменах.

Важность такого исследовательского подхода не подлежит сомнению. Только этот метод позволяет понять взаимосвязь всех проявлении способностей индивида. Он предполагает использование феноменологии для анализа способностей, тестирование способностей с учетом избираемого ими пути, адекватное понимание реорганизации, постижение дефектов в контексте проявлений, не затронутых расстройствами, или в контексте того. что, возможно, осталось от совокупности функций и тем более удивительно выглядит рядом с этими дефектами. У работающих в данном направлении исследователей возникают надежды на достижение недостижимого; они явно пренебрегают тем, что было сделано до них. По их мнению, нельзя трактовать проявления способностей как отдельные единицы, с которыми можно обращаться как со строительными кирпичами. Дефекты проявления способностей — это всего лишь сырые факты; регистрация даже огромного их числа ничего особенного нам не сообщит. Измерение дефектов может дать приблизительную начальную ориентацию, но само по себе недостаточно для понимания измененной психической структуры личности. Обнаружение того, что реализация какой-то одной способности представляет для больного затруднения или вообще стала невозможной, — это лишь первый шаг. Значительно интереснее выявить, что переживается как затруднение самим больным. Суть дефекта может быть определена лишь через анализ переживания на основе описания, сделанного самим больным. Использование таких общих терминов, как умственные способности (интеллект), внимание, память, блокирует прогресс психологической науки. Разговоры о расстройствах умственных способностей (слабоумии), внимания и памяти ни в коей мере не способствуют постижению единого фундаментального расстройства и фундаментального типа поведения.

Все это весьма преувеличено. Исследования в данном направлении, вопреки ожиданиям, не привели к таким результатам, которые могли бы стать основой для построения теории и сделать любые «сырые» описания и попытки классификации излишними. Представляя известный самостоятельный интерес, эти исследования имеют существенный недостаток: несмотря на всю тонкость и виртуозность отдельных анализов, в целом они, так сказать, увязают в песке. Многое было замечено как бы походя, но никаких окончательных итогов достичь не удалось. Было положено интересное начало; разработанная методика и достигнутый уровень аналитического мастерства сохранят свое значение. Вместе с тем исследовательская работа до известной степени утратила целенаправленность. а приверженцам обсуждаемой здесь системы взглядов никак не удается сделать последнее, концентрированное усилие, чтобы покончить с подобным положением дел. Исследователям явно не хватает решимости. а постоянные колебания выдаются ими за научную осмотрительность. — хотя, по существу, они могут отражать всего лишь возможность по-разному интерпретировать отдельные результаты.

Далее, на сегодняшний день рассматриваемый подход ограничен дефектными проявлениями способностей при органических поражениях мозга. Он сыграл в своем роде выдающуюся роль, поскольку помог нам Цедиться, что четко локализованные мозговые поражения редко привозят к возникновению столь же четко очерченных дефектов в сфере психического; более или менее серьезными поражениями оказываются затронуты по меньшей мере несколько различных способностей. Мы еще толком не знаем, действительно ли по ту сторону органических функций уже выявленных в результате исследования мозговых расстройств, можно обнаружить какие-то фундаментальные психологические функции.

(б) Динамика работоспособности

Осуществление способностей превращается в «работу» в том случае, когда оно требует упорного усилия, направленного на достижение определенной практической цели, поглощает человека в целом, зависит от того, устал ли он или ему удалось восстановить силы, и в общем случае доступно количественному измерению. Психофизический организм со всем своим потенциалом вовлекается в сложный комплекс работы и тем самым проявляет некоторые из своих фундаментальных качеств.

Работа может быть предметом объективного наблюдения и количественной оценки; кроме того, в связи с ней может быть отмечено воздействие различных внешних условий. Таким образом мы приходим к обнаружению факторов, ответственных за важнейший механический элемент работы.

Для экспериментальных исследований обычно привлекается только один род работы, а именно — сложение отдельных чисел. Судя по всему, мы очень мало знаем о различиях, обусловленных спецификой рода занятий, — например, о том, чем отличается преимущественно умственная работа от преимущественно физической.

Анализируя работу, мы должны четко отличать явления субъективные (например, ощущение усталости или удовольствия от проделанной работы) от объективных (таких, как утомляемость, пригодность для выполнения данной работы). Объективные показатели выполнения работы хорошо иллюстрируются графиками динамики работы («кривыми работы», Arbeitskurve), где на оси абсцисс откладывается время, а на оси ординат — количество единиц измерения работы. В состав графиков работы входят: кривая усталости и кривая, отражающая динамику приобретения и удержания навыка. Первая идет вначале вниз, а затем, после интервалов отдыха, вновь быстро взмывает вверх; вторая вначале круто идет вверх, затем замедляет движение и, после пауз, опускается. Вдобавок есть еще и кривая побудительных мотивов, вначале она идет вверх, что может быть интерпретировано как исходное усилие воли; пики обнаруживаются как в конце, так и в начале работы. Можно назвать еще и кривую привыкания, отражающую реакцию на отвлекающие стимулы: вначале она круто идет вверх, а затем выравнивается и продолжает движение более или менее по горизонтали. Как представляется, наиболее существенны усталость и навык.

Усталость- и ее противоположность — отдых — суть аспекты психофизического аппарата утомляемости и способности к восстановлению сил. Период, требующийся для восстановления сил, может иметь различную продолжительность в зависимости от того, имеем ли мы дело с простым утомлением (Eimudung), объяснимым как результат действия некоторых токсинов, или с изнурением (Eimschopfung), которое обусловлено перерасходом определенных веществ в организме. Мы различаем также мышечную и нервную усталость. Открытым остается вопрос о том, существует ли такой феномен, как общая усталость, или можно говорить только о частичной усталости, затрагивающей проявление той или иной способности. Крепелин полагал, что существует только общая усталость.

Навык — это возрастание легкости, быстроты и точности действий вследствие их повторяемости. Это возможно отчасти благодаря, механизации проявлений психических способностей, которые поначалу бывают скорее произвольными, а в дальнейшем постепенно приобретают рефлекторный и механический характер. Следовательно, можно предположить существование таких изменений физиологического механизма. которые оказывают воздействие на практику. У различных людей способность приобретать таким образом практические навыки и удерживать эти навыки варьирует. Поэтому Крепелин различал способность к приобретению практических навыков (Ubungsfdhigkeit) и способность к удержанию практических навыков (Ubungsfestigkeit). Если усталость — это явление мимолетное и преходящее, то практические навыки всегда оставляют устойчивый остаточный след.

Предрасположенности, перечисленные здесь как утомляемость, способность к восстановлению сил, способности к приобретению и удержанию практических навыков, отвлекаемость, способность к привыканию и возбудимость, должны трактоваться как фундаментальные качества психофизического механизма или, по терминологии Крепелина, — как фундаментальные качества личности.

В условиях болезни все эти качества могут подвергаться изменениям. Крепелин исследовал их зависимость от принятия пищи, сна, злоупотребления алкоголем или кофе. В случаях поражений мозга мы сталкиваемся с огромным замедлением работоспособности и повышенной утомляемостью»*. Встречаются случаи, когда очень слабая работоспособность или столь же слабая способность к приобретению практических навыков сочетается с низкой утомляемостью, поскольку по существу не сопровождается какими бы то ни было усилиями; в подобных случаях недостаточность бывает обусловлена психологически. В применении к неврозам (особенно после происшествий и несчастных случаев) анализы динамики работоспособности были осуществлены Шпехтом и Плаутом. Различаются: быстрая утомляемость невротиков, отсутствие волевой решимости у истериков и преднамеренная недостаточность проявлений у сознательных симулянтов в экстремальных ситуациях. Имея дело с невротиками. мы, как правило, вынужденно ограничиваемся субъективными анализами. Два основных компонента — это. с одной стороны, чувство отторжения и неприятные ощущения, сопровождающие усилие и возрастающие по мере усложнения задачи, и, с другой стороны, чувство «нежелания», слабости и неспособности пойти дальше. Слабость воли обусловлена спонтанно возникающим представлением, будто продолжение работы приведет к утрате права на финансовую компенсацию (ренту). Возбуждение процесса по поводу ренты нередко приводит к нарастанию жалоб и, в частности, к ослаблению воли (рентные неврозы). Часто у таких больных не удается выявить никаких объективных симптомов, кроме пониженной работоспособности.

Благодаря исследованиям работоспособности и под влиянием некоторых распространенных воззрений «фундаментальные качества личности» стали в последнее время предметом особого внимания. В данной связи следует подчеркнуть, что речь идет только о механических, автоматических способностях, совершенствуемых в процессе обучения, о задачах, выполнение которых доступно каждому и которые могут быть оценены количественно, — короче говоря, о такой «работе», которая чаще всего бывает в тягость. Кривая работоспособности неприменима к проявлениям, рассматриваемым в качественном аспекте, к продуктивной деятельности, а тем более — к искусству, науке и жизненному поведению вообще. Тем не менее анализ «фундаментальных качеств личности» полезен как способ объективной демонстрации того, каким образом функционирует нервный аппарат, на котором зиждется жизнь человека в целом.

(в) Индивидуально варьирующие типы проявления способностей

Когда Крепелин, в связи со своими анализами графиков динамики работы, говорил о «фундаментальных качествах личности», выявляемых в виде различных степеней утомляемости, способности к восстановлению сил, способности к удержанию практических навыков и т. п.. он тем самым закладывал основу системы, которая таила в себе значительные возможности для развития. Любые проявления, которые могут быть продемонстрированы экспериментально, выказывают индивидуальные различия. Отчасти последние можно измерить, отчасти — упорядочить в виде серии типичных полярностей или мультиполярных совокупностей.

Пример: дифференциация «типов представлений». В аспекте индивидуальных предпочтений различаются преимущественно зрительный, преимущественно слуховой и преимущественно кинестезический типы представлений и памяти: человек может быть или не быть эйдетиком или быть эйдетиком того или иного типа. Аналогично, мы обнаруживаем различные типы памяти, речи, мышления. восприятия и движения, различия в скорости, ритме и т. д.

Мы имеем дело с весьма разнородными материями. Их объединяет только то, что все они выявляются на основании объективного тестирования способностей. Поиск различий осуществляется ради того. чтобы обнаружить некоторые фундаментальные психологические качества, варьирующие в зависимости от конституции. В результате мы получаем не образ личности, которую мы стремимся понять, не тот ее аспект, который мы называем характером, а биологическую личность, выявляемую через то, как она реализует свои способности.

Часто обсуждается проблема лево- и праворукости. «Левое» и «правое» — это фундаментальные категории, определяющие ориентацию нашего тела в пространстве. Они входят в ряд морфологических признаков тела. Предпочтение левому или правому в процессах, связанных с движением, как кажется, имеет отношение к некоей весьма специфической проблеме. В любом случае «левша» — это некая конституциональная характеристика, недоступная оценке в качестве соматического признака, но объективируемая в процессе осуществления способностей. Одни исследователи пытаются понять ее в терминах развития и структуры личности, тогда как другие считают ее незначительной частностью.

Фактическая сторона проблемы выглядит следующим образом. Левши почти всегда составляют меньшинство: в России их 4 %, в Эльзасе-Лотарингии –13 %. в Штутгарте — 10 % среди мальчиков и 6,6 % среди девочек. Считается, что 25 % обнаруженных орудий каменного века было изготовлено левшами: среди жителей острова Сулавеси (Целебес) левши составляют большинство. Споры ведутся вокруг того, является ли лево- или праворукость преимуществом или это не имеет никакого значения. Левшами были Леонардо да Винчи и Менцель. Леворукость выказывает сильно выраженную тенденцию передаваться по наследству и, как кажется, связана с расстройствами речи. 61 % мальчиков и 81 % девочек с серьезными расстройствами речи — левши (Schiller). «Доминирование одного из полушарий мозга необходимо для развития высших центров, особенно центра речи»; поэтому стремление к развитию у обеих рук одинаковой степени ловкости является скорее нежелательным.

§2. Действительное течение психической жизни

Состояние психической жизни в каждый данный момент может рассматриваться с различных точек зрения: как изменение или помрачение сознания (раздел 2 главы 1), как усталость и изнурение (главка «о» предыдущего параграфа, § 1 главы 9), или как особый мир, в котором протекает психическая жизнь (§2 второго раздела четвертой главы). Все эти точки зрения, взятые в совокупности, составляют единое целое; но для развития нашего знания важно, чтобы мы умели правильно их дифференцировать. Изменения, затрагивающие действительное состояние (сознания или биологического целого) и мир данной личности (то есть психологически понятные, значащие целостности), не должны смешиваться с изменениями в самом течении психических процессов, о котором мы будем говорить в настоящем разделе: течение психических процессов проявляется, в частности, в том, каким образом осуществляется пли нарушается связь между мыслями. Нашему анализу, однако, оно доступно только в аспекте недостаточности или «обратного хода» некоторых нормальных проявлений, взятых в их целостности. Изменения, о которых идет речь, издавна именуются такими терминами, как «скачка идей» (Ideenflucht), «заторможенность мышления» (Denkhemmung) «путаница в мыслях» (Verwirrtheit). При постановке диагноза различаются маниакально-депрессивные изменения (скачка идей, заторможенность) и шизофренические изменения (путаница). Но скачка идей может перерасти в путаницу, и, кроме того, классические симптомы скачки идей могут обнаруживаться при шизофренических состояниях.

(а) Скачка идей и заторможенность мышления

Приведем примеры того, что принято называть «скачкой идей« и «заторможенностью». Примеры эти в высшей степени гетерогенны.

В разговоре со своим врачом больная сделала следующие высказывания, объективно свидетельствующие о наличии у нее скачки идей. На вопрос о том. изменилась ли она за последний год, она ответила: «Да, я была нема и без всякого ума, но вовсе не глуха, я знала госпожу Иду Глух, она умерла, вероятно, от аппендицита; я не знаю. ослепла ли она, слепая Гессе, Великий Герцог Гессен-ский, сестра Луиза, Великий Герцог Баденский, умерший 28 сентября 1907 года, когда я вернулась, красно-желто-красное…» У таких больных течение мыслей хаотически обрывается. Они принимаются делать что-то одно, а затем что-то совершенно иное; они постоянно теряют из виду свою цель, но все время чем-то заняты и имеют великое множество мыслей. Они неспособны «попасть в точку» и то и дело теряются, сбиваясь с пути. Однажды потеряв нить, они уже не могут ее найти. Они никогда не завершают начатое, они перескакивают с одного на другое, их мышление обладает «коротким дыханием» и ведомо чисто внешними ассоциациями. С другой стороны, больные с заторможенностью почти во всех отношениях ведут себя прямо противоположно. Они не выказывают инициативы, никогда ничего не начинают, с трудом выговаривают слова, усиленно раздумывают над любым вопросом, но никаких ответов не находят.

Субъективные переживания больных иногда находят отражение в описаниях. сделанных ими самими. Например, один из типов скачки идей, особенно при шизофрении, часто описывается как напор мыслей. Мадемуазель С. жалуется: «Я не могу удержать ни одной мысли, они, одна за другой, пляшут внутри меня… Я не могу собрать их вместе, значит, у меня нет никакой воли… Тьфу, как все это бессмысленно». Больная, описание которой находим у Фореля, говорит: «Сквозь мою голову сам собой, помимо моего желания проносится непрерывный поток мыслей, подобный часовому механизму. Одна мысль гонится за другой, с самыми причудливыми ассоциациями; но между отдельными звеньями цепи как будто есть какая-то связь. Какие только представления не роились в моей голове, какие только смешные ассоциации идей в ней не возникали! Я то и дело возвращалась к некоторым понятиям и идеям, например: droit de France! Таннин! Барбара! Роган! Это были словно путевые столбы на той дороге, на которой происходила гонка мыслей. Я произносила эти слова быстро, как своего. Данным термином мы обозначаем расстройство действительного течения психической жизни в целом, а не просто выраженный в форме «наплыва мыслей» вербальный продукт лица. которое на самом деле никаким подобным расстройством не страдает.

рода пароль, на который мои беспокойные мысли наталкивались в определенные моменты моей повседневной жизни, когда я входила в залу, когда открывалась дверь в мою палату, когда наступало время еды, когда ко мне кто-то подходил и т. д. Я поступала так, чтобы не потерять нить и как-то удержать безумную последовательность мыслей, сменявших друг друга в моей голове». Больной шизофренией сообщает: «Мои мысли разогнались, их движение постоянно ускорялось. Я уже не мог схватывать отдельные мысли: мне казалось, что я в любой момент могу спятить. Я чувствовал только движение своих мыслей, но уже не мог видеть их содержание. В конце концов я перестал сознавать собственные мысли, я опустел».

Тридцатилетняя больная в постэнцефалитном состоянии описывает внутренние изменения своего мышления в связи с навязчивыми явлениями: «Я не могу просидеть и пяти минут, чтобы о чем-нибудь не подумать. Скорость движения моих мыслей превышает мою возможность произнести их вслух; я знаю ответы задолго до того, как могу их сказать. Так продолжается в течение определенного времени, словно в моем уме прокручивается фильм. Все молниеносно. II я удерживаю все детали, даже самые незначительные… Когда я не отвечаю сразу, вам кажется, что я не поняла, и все повторяется вновь. Но я не могу отвечать сразу. Когда я думаю, это продолжается целый день, и мне на ум приходит все время одно и то же, снова и снова» (Dorer).

В следующих описаниях мы сталкиваемся с относительно легкими случаями заторможенности: «Мое настроение постоянно менялось. Мои лучшие дни характеризовались интересом к окружающему, осознанными и целенаправленными действиями, возбудимостью, определенностью суждений о вещах, о людях и о себе и известной эластичностью. В такие дни я искала общества других людей и получала удовольствие от всего на свете. Переходы от одного настроения к другому были не мгновенными, а постепенными, изо дня в день. В другие, худшие дни я терма интерес, чувствовала себя отупевшей и неуверенной во всем, что касалось вещей и моего к ним отношения. Я изо всех сил старалась скрыть эти свои недостатки, и иногда мне удавалось показать, на что я бываю способна в свои лучшие дни. Мои почерк и походка изменились. Позднее появилось полное безразличие, исчезла восприимчивость к чему бы то ни было. Ни спектакли, ни концерты не производили на меня впечатления; я больше не могла о них говорить. Я теряла нить разговора, то есть я не умела связывать одну мысль с другой. ей предшествовавшей. Я стала нечувствительна к шуткам и остротам в разговорах; я их не улавливала» (в последующие годы эта больная впала в параноидное слабоумие). Другая больная жалуется: «Я совершенно потеряла память и не могу участвовать в разговоре. Я чувствую себя парализованной. У меня не осталось разума. Я совершенно отупела. Я не могу вспомнить ничего из того, что я читала или слышала. У меня больше нет никакой воли, не осталось ни следа энергии, побуждений. Я не могу ни на что решиться. Чтобы сделать хотя бы одно движение, я должна напрячь все свои силы».

Истолкование скачки идей и заторможенности. Мы могли бы сказать, что вся разница между этими феноменами заключается в оппозиции ускоренного и замедленного темпа. Но такая характеристика, при всей своей наглядности, не касается истинного существа расстройства. Ускорение процесса, который сам по себе во всех отношениях соответствует норме, — это явный признак здоровья; с другой стороны, замедление психического процесса, который во всех остальных отношениях не нарушен, может происходить и у больных эпилепсией и при этом не выказывать никакого сходства с только что описанными явлениями заторможенности. Оппозиция «возбуждение — торможение», пожалуй, подходит ближе к существу дела, но даже она, обрисовывая один из аспектов процесса в целом, остается не вполне определенной. По-настоящему сущностная, структурная характеристика расстройства будет достигнута, если мы прибегнем к противопоставлению механического, ассоциативного, пассивного потока представлений и активного мышления, управляемого определенным представлением о цели (господствующими идеями, детерминирующими тенденциями). Ассоциативные процессы умножают материал, тогда как активные процессы упорядочивают мышление. Мы видим следующее сочетание: с одной стороны, имеется торможение или возбуждение, богатство или бедность в аспекте ассоциативных событий; с другой же стороны, действенные представления о цели вместе со своими детерминирующими тенденциями отступают на второй план. При ослаблении детерминирующих тенденций (когда осознание цели отсутствует, или не оказывает никакого воздействия, или меняется со слишком высокой скоростью) поток представлений руководствуется только констелляциями ассоциативных элементов. Сознание подпитывается внешними сенсорными стимулами, а также образными представлениями, которые обязаны своим появлением случайным констелляциям, взаимодействующим на основе самых разнообразных ассоциативных принципов. Это дает нам объективную картину скачки идей. Слово «идея» относится здесь не только к «представлениям», но и вообще ко всему, что может быть названо «элементом» в общем хаосе ассоциаций. Аналогично, представления о цели суть не просто представления, а все те факторы, которые способствуют отбору и структурированию психического содержания: логически (эстетически) воспринимаемые императивы ситуации (в речи, разговоре, коммуникации, при выполнении задачи). На основании данной схемы мы можем вывести любое количество субъективных и объективных типов торможения и скачки идей.

2. Типы расстройств, затрагивающих течение психической жизни.

(аа) Классическая скачка идей. Ассоциативные процессы возбуждаются; со всех сторон в сознание вливаются массы содержательных элементов. Само по себе это могло бы означать только возрастание умственной продуктивности; но в данном случае имеется своего рода паралич детерминирующей тенденции, постепенно приводящий к ее полному исчезновению: отбор ассоциаций прекращается, и вследствие этого самые разнообразные ассоциации идей, вербальные ассоциации, звуковые ассоциации и т. п. смешиваются совершенно случайным образом.

В настоящее время все еще нет удовлетворительного или полного объяснения того, что именно представляет собой скачка идей. С одной стороны, это не есть простое следствие того, что процесс смены мыслей ускоряется: это также не результат речевого напора. Скачку идей не удается понять ни как просто очень быструю смену ассоциаций (например, звуковых ассоциаций), ни как преобладание низших типов ассоциаций (в условиях, когда понятийные ассоциации утрачены). Источник явления, судя по всему, кроется в каких-то неизвестных внесознательных процессах: внешнее проявление последних должно рассматриваться как целое, включающее в себя оба аспекта процесса мышления, то есть как ассоциативные процессы, так и детерминирующие тенденции.

(бб) В том, что касается ассоциативных процессов, классическая заторможенность представляет собой точную противоположность скачки идей. При этом, в отличие от слабоумия, содержание не разрушается. Никаких ассоциаций не возникает; в сознание ничто не проникает. Обнаруживается тенденция к полной опустошенности всей сферы сознания. Даже при появлении немногочисленных разрозненных ассоциаций детерминирующая тенденция — так же. как и в случае скачки идей, — оказывается крайне слабой. Больные не могут сосредоточиться. Иногда после длительных усилий удается вызвать реакцию, но часто больные подолгу молчат и пребывают в глубоком ступоре.

(вв) Связь между скачкой идей и заторможенностью. Судя по всему. эти два явления могут выступать вместе. Скачка идей может быть наделена богатым или бедным содержанием; речь в условиях потока мыслей может быть обильной (речевой напор) или крайне скудной (вплоть до немоты).

Когда больные осознают существование этого расстройства, затрагивающего течение их психической жизни, они описывают скачку идей как напор мыслей («натиск мыслей», Gedankendrang), а торможение — как субъективную ингибицию. Целое есть не что иное, как сочетание торможения мышления со скачкой идей (ideenflьchtige Denkhemmung). Больные жалуются, что не могут справиться с огромной массой мыслей, с мучительной гонкой образов и представлений, которая стремительно проносится через их душевный мир; но они же жалуются и на то, что больше не могут мыслить, что новые мысли к ним не являются. Если же больные осознают также утрату детерминирующей тенденции, они энергично стараются привести свои мысли в определенный порядок и переживают полную неэффективность всех своих попыток сосредоточиться на формировании целей и доминирующих представлений. Они переживают одновременно возбуждение, натиск мыслей, вызываемый нарастанием ассоциаций, и заторможенность. обусловленную собственной неспособностью удержать хотя бы одну связную мысль в хаосе этой горячечной гонки.

(гг) Отвлекаемость-. Когда детерминирующие тенденции отсутствуют или недостаточны, а ассоциации продуцируются в возросшем количестве, возникает скачка идей. Когда же процесс определяется случайными внешними впечатлениями, мы прибегаем к термину отвлекаемость (Ablenkbarkeit). Больной сразу же замечает, называет и используют в своей речи разные предметы, которые он видит у кого-то в руках (например, часы, ключ, карандаш): то же происходит с осуществляемыми на его глазах действиями (постукивание, поигрывание с часами, позвякивание ключами). Но уже в следующие мгновение он отвлекается на что-то иное — пятно на стене, галстук врача, любой мало-мальски заметный объект в его окружении. Очевидно, скачка идей и отвлекаемость часто выступают совместно; но так: происходит не всегда. Встречаются больные, совершенно не продуцирующие ассоциаций, но при этом обращающие внимание на любой внешний стимул, с другой стороны, встречаются такие больные, у которых весь процесс смены представлений, как кажется, сводится к ассоциативной скачке идей, не прерываемой никакими внешними стимулами.

Отвлекаемость наблюдается не при всяком стимуле. Иногда отмечается определенный выбор сфер интересов или хотя бы определенным образом коррелирующих сфер. Эта частично доступная психологическому пониманию разновидность психических расстройств, через ряд промежуточных стадий, переходит в противоположную крайность — отвлекаемость под воздействием каких угодно стимулов. Любой предмет именуется наравне со всеми остальными, любое слово повторяется, любое движение имитируется. В условиях такой «чистой» отвлекаемости появление того или иного понятного элемента кажется своего рода «эхо-симптомом», то есть чисто автоматическим событием. В первом случае стимул, улавливаемый отвлекающимся вниманием, так или иначе подвергается психологической обработке; во втором же случае остается лишь неизменная, автоматическая реакция. Поэтому лучше зарезервировать термин «отвлекаемость» только для тех случаев, когда у нас возникает убежденность, что больной сознает наличие каких-то изменений, затрагивающих направленность его внимания: он обращает внимание на что-то определенное, а затем сразу же отвлекается, но это происходит таким образом, что мы можем испытать эмпатию по отношению к его переживаниям.

(б) Путаница (Verwirrtheit)

Больные, страдающие шизофренией, жалуются на усталость, утрату способности к концентрации внимания, ослабление умственных способностей, плохую память. Смысл этих разнообразных жалоб может быть определен более ясно, если наблюдателю удастся обнаружить объективную дезорганизацию и действительные расстройства самого процесса мышления. Берингер осуществил отбор ряда случаев, при которых дезорганизация мышления не дошла до такой степени, чтобы сделать описания больными собственного состояния невозможными. Он отметил, что субъективные описания — в противоположность многим жалобам больных маниакально-депрессивным психозом по поводу своей заторможенности — хорошо коррелируют с объективными данными.

Жаюоы таковы: мысли настолько мимолетны, что кажутся отрезанными, связи теряются, мысли летят с огромной скоростью. Плохо, когда больных оставляют наедине с самими собой; лучше дать им возможность что-то делать или занять их разговором. Больной говорит: «Я так быстро забываю свои мысли; только я хочу что-то записать, как это улетучивается… Мысли торопятся, они утрачивают ясность. Мысль молнией проносится сквозь мою голову; через мгновение приходит следующая мысль, о которой я секундой раньше не думал… Я ощущаю полный сумбур. Я не контролирую поток собственных мыслей… Мысли спутаны, они мелькают мимо, хотя я знаю, что они только что были там. Наряду с главными мыслями всегда есть какие-то побочные мысли. Они запутывают меня, и я не могу ни к чему прийти, становится все хуже, все идет наперекосяк. смешивается без всякого смысла. Я сам должен был бы над этим смеяться. если бы это было возможно… У меня такое чувство, будто я обеднел мыслями. Все. что я вижу и о чем я думаю, кажется мне бесцветным, плоским, однообразным. Так, весь университет скукожился до размеров моего шкафа».

Многое в этом болезненном переживании спутанности и хаоса обязано своим возникновением пассивности больного; когда больной активен. он переживает затрудненность собственного мыслительного процесса и его крайнюю обедненность.

При тестировании способностей больной может выказать стремление к сотрудничеству и способность сосредоточиться на поставленной задаче; но мы обнаружим ослабленную способность к запоминанию, явно плохое понимание логической структуры повествования, неумение распознать бессмыслицу, существенные затруднения, испытываемые при необходимости заполнить пробелы во фразах, и т. д. Больной, давший приведенное выше четкое описание своего состояния, не смог в письменном виде изложить простую просьбу к одному из своих знакомых: ему пришлось исписать 14 страниц, несколько раз начать сначала, но он так и не сумел достичь своей цели.

Карл Шнайдер дал весьма тонкое описание такого неупорядоченного шизофренического мышления. Это непреднамеренное «слияние» или «смешение» (Verschmeizung) разнородных элементов; это так называемый вздор (Fasein)^, то есть хаотическое перемешивание обладающих смысловой определенностью, но гетерогенных минимальных элементов психического содержания; это «соскальзывание» (Entgleiten) — непреднамеренный разрыв цепочки мыслей; это внезапное вклинивание нового мыслительного содержания на место «правильной» цепочки мыслей и т. д.

Некоторые исследователи пытались более наглядно представить этот тип мышления — или, точнее, этот тип психического процесса в целом — через сравнение с той разновидностью мышления, которая дает о себе знать в состоянии усталости или перед засыпанием (Карл Шнайдер). а также с архаическим мышлением первобытных людей (Шторх [Storch]). Но все это не более чем сравнения. В состоянии усталости или перед засыпанием первичное изменение — это изменение сознания; в случае архаического мышления мы имеем дело с определенной стадией исторического развития человеческого разума (как порождения культуры. а не как биологически унаследованного качества). Что же касается шизофренического мышления, то здесь особого рода первичным расстройством Оказывается затронуто само течение психической жизни, и именно это обстоятельство служит для нас эмпирически существенным фактом.

§3. Интеллект (Intelligenz)

Этим термином принято обозначать совокупный умственный потенциал данного человека, те инструменты реализации способностей, которые он целесообразно использует для адаптации к жизни.

(а) Анализ интеллекта

Следует различать: а) предпосылки интеллекта, б) багаж знаний, в) интеллект в собственном смысле. Предпосылками интеллекта (или иначе, предпосылками умственных способностей) мы должны считать способность к запоминанию и память, утомляемость, механизмы, лежащие в основе двигательных явлений, речевого аппарата и т. д. Эти предпосылки часто смешиваются с умственными способностями как таковыми. Человек, который ничего не помнит, не может говорить или слишком быстро утомляется, естественно, лишен возможности проявить свой интеллект. Но в подобных случаях причина состоит в расстройстве некоторой строго определенной функции, а это, в свою очередь, приводит к расстройствам в аспекте проявления интеллекта; о расстройстве же интеллекта как такового говорить не приходится. Если мы хотим анализировать аномалии интеллекта как нечто самостоятельное, нам нужно уметь различать понятие «интеллект» с одной стороны и рассмотренные выше ограниченные и фундаментальные психофизиологические функции — с другой. Липман с гордостью говорит о прогрессе, достигнутом благодаря «выделению афазии и апраксии из недифференцированной, хаотической категории „слабоумие» («Demenz»)".

Далее, мы не должны путать с интеллектом (умственными способностями) содержание нашего разума, совокупность нашего знания. Правда, наличие больших знаний само по себе, несомненно, указывает на наличие определенных способностей, выходящих за рамки одной только высокоразвитой способности к воспроизведению содержания памяти. Но даже учитывая эту оговорку, мы отмечаем явную взаимную независимость простой способности к обучению и собственно интеллекта (способности к суждению). То обстоятельство, что человеку под силу научиться массе сложнейших вещей, также часто дает повод смешивать способность к обучению с интеллектом. В психопатологии сопоставление багажа знаний с тем, что еще осталось у больного от умственных способностей, иногда обеспечивает нас подходящим критерием для оценки приобретенных дефектов через противопоставление их врожденным умственным дефектам. В последнем случае количество знания и умственные способности связаны друг с другом более понятным образом. Очень малый объем знаний обычно служит признаком умственной недостаточности, и наоборот. Соответственно, в крайних случаях мы можем использовать тесты на знание как своего рода косвенное основание для наших суждений об умственной недостаточности. Но такие тесты значительно более ценны постольку, поскольку с их помощью удается определять содержание, поставляющее тот материал, с которым «работает» данная личность. Действия, установки, поведение — все это доступно нашему пониманию только при условии, что мы знаем, каков охват этого материала (то есть какова присущая данному индивиду картина мира), только при этом условии мы сможем понять человека в процессе общения с ним. Чем беднее разум человека, тем отчетливее мы замечаем. что слова значат для говорящего нечто совершенно иное, чем для нас. Объективный смысл используемых им слов выходит за границу того. что он действительно хочет сказать. Эти слова могут породить иллюзию. будто он знает больше, чем знает на самом деле. Объем умственного богатства зависит не только от способности к обучению или интересов. но и от среды, из которой человек произошел и в которой он живет. Если нам известен средний уровень знаний среди различных социальных классов, это может серьезно помочь нам при оценке каждого отдельного случая. Обычно оценка среднего уровня знаний завышается. У большинства своих солдат Роденвальдт обнаружил полное отсутствие социальной ориентированности, незнание собственных политических прав и социального законодательства. Они не знали даже, что находится на расстоянии каких-нибудь нескольких миль от своей деревни. Лишь изредка кто-то из них обнаруживал слабые признаки исторических знаний. Больше половины не имело понятия, кто такой Бисмарк. Осуществляя тест на знание, нужно обычно принимать во внимание как уровень полученного образования, так и общий жизненный опыт. Последний (в форме знания, полученного благодаря удовлетворению спонтанно возникшего интереса или в процессе работы) предоставляет нам значительно лучший критерий для оценки интеллекта. Впрочем. благодаря недавним исследованиям удалось обнаружить, что большинство людей, как ни странно, имеет лишь самое поверхностное представление о собственных профессиональных занятиях.

Наконец, мы подходим к интеллекту в собственном смысле. Понять, что же это такое, довольно сложно. Почти невозможно подсчитать все множество разнообразных критериев, используемых для того, чтобы оценить человека в аспекте его интеллекта (умственных способностей). Очевидно, речь должна идти об очень большом числе способностей, каждая из которых, вероятно, может быть выделена из всей совокупности и достаточно точно определена, судя по всему, существуют не просто большие или меньшие степени развития умственных способностей, а некое глубоко укорененное дерево, объединяющее в себе многочисленные и разнообразные способности. У нас есть основания сомневаться в том. существуют ли такие вещи, как интеллект вообще, способность к разнонаправленной реализации собственного потенциала вообще, «центральный фактор интеллекта» как некая общая категория. Но среди исследователей обнаруживается сильно выраженная склонность к тому. чтобы принять существование такого фактора в качестве данности.

Именно его психология прежних времен именовала «рассудком» («способностью к суждению». Urteilskraft).

Как бы там ни было, феноменология интеллекта (умственных способностей) отличается большим разнообразием. Существуют живые. схватывающие люди, которые вводят постороннего в заблуждение как раз благодаря особого рода гибкости, которая принимается за блестящие умственные способности. Но тестирование показывает, что в действительности они обладают вполне средними способностями и поверхностны. Мы часто сталкиваемся с высоким уровнем практической смышлености, для которого характерны быстрый и правильный выбор из множества возможностей и умелая адаптация к новым требованиям Далее, существует абстрактный интеллект, который в моменты принятия решений переходит в почти абсолютную тупость, но в условиях спокойной внутренней работы способен привести к высоким достижениям. «Врачи, судьи, политики могут теоретически знать многие прекрасные принципы патолог

Назад

«Феникс» выбирают, потому что:

Высокая статистика выздоровления

Согласно данным экспертов,
эффективность лечения в нашем центре
составляет более 80%

Лучшие условия и забота о пациенте

Наша клиника отвечает самым высоким
европейским стандартам сервиса

У нас работают только профессионалы

Наша команда — это лучшие из лучших в
своем деле. Свой опыт вам предлагают психиатры, психотерапевты, психологи, специалисты по реабилитации и т.д., имеющие огромный практический опыт и научные достижения

Доказательная диагностика

Установление диагноза на основе доказательной медицины в соответствии
с международными стандартами

Помогаем даже в «безнадежных»
случаях

Достижение выздоровления
при лечении хронических состояний
длящихся более 5 лет

Мы бережно храним ваши секреты

Конфиденциальность — один из главных
принципов нашей работы

С нами здоровье доступно

Цены на лечение соответствуют качеству
наших услуг и учитывают ваши возможности

Мы помогаем людям уже более 25 лет

Наша практика обширна, уникальна и проверена годами

ПатентыСвидетельстваЛицензия ЛРНЦДипломы

Наука на вашей стороне

Новейшие научные разработки
позволяют нам совершенствовать
методики лечения

Запись на прием
Консультация в клинике

Клиника работает с 9:00 до 21:00 с понедельника по субботу.

Консультация по Skype

Онлайн консультация через Интернет.

Пример: (863) 200-00-00
Пример: example@mail.ru
Дополнительно:
    

Поля отмеченные - (*) являются обязательными.

Я согласен на обработку моих персональных данных
x