8-800-333-43-24

звонок по России бесплатный

   +7 (863) 204-26-16

                   +7 (863) 267-48-15

     +7 (951) 490-24-60

Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Глава 4 (3) Значащие объективные факты

Раздел 2 Личностный мир индивида (психология личностного мира — Weltpsychologie)

Экспрессивные явления мы противопоставляем всем тем объективным психическим феноменам, смысл которых вкладывается в них индивидом, обусловливается его осознанными намерениями, реализуется им самим. Прежде чем понять самое душу, мы должны понять этот смысл. Так в доступных нашим ощущениям данных, относящихся к устной и письменной речи и поведению, мы постигаем объективный смысл, рациональное содержание, осознанную цель и эстетический аспект. Для того чтобы человек мог что-либо увидеть, необходимо наличие таких предпосылок, как способность к чувственному восприятию движения и формы и определенная достоверность впечатления; аналогично, для постижения объективных порождений психической жизни также необходим некоторый набор исходных предпосылок, а именно — широкое понимание духовного мира человека и достаточно богатый опыт. Прийти к широкому пониманию — это значит сделать первый шаг: уже после этого мы приобретаем способность к непосредственному постижению смысла как выражения данной и именно данной, отдельно взятой души. Здесь мы сталкиваемся с теми же проблемами, что и при исследовании психологии экспрессивных проявлений.

Объективированные смыслы, о которых здесь идет речь, мы подразделяем на две категории: действия в окружающем мире и порождения чисто духовного творчества. Чтобы прийти к ясным понятиям, мы прежде всего должны дать методически последовательное описание действий и творчества — по аналогии с тем, как мы описывали почерк, движения и физиогномические показатели. Чем более фундаментально содержание, с которым нам предстоит иметь дело, тем важнее для нас отвлечься от реалий повседневности и здравого смысла и обратиться к поиску подходящего понятийного аппарата и методологии (например, из области лингвистики, эстетики, гуманитарных наук и т. п.). Впрочем, вплоть до настоящего времени психопатология ограничивалась лишь самыми простыми объективными проявлениями.

Все эти объективные смыслы могут быть поняты, в частности, в аспекте непроизвольных психических проявлений; именно данный аспект сообщает им определенную «тональность», «мелодию», стиль, атмосферу. Поскольку это так, любые явления подпадают под определение репрессивных и выразительных) и, соответственно, в самом широком смысле обладают собственной выразительной «физиогномией». Сам Гете проявлял интерес к физиогномическим штудиям Лафатера (Lavater). Он расширил рамки физиогномики до такой степени, что включил в нее любые проявления человеческого:

Физиогномика «выводит внутреннее из внешнего, но что есть „внешнее» в применении к человеку? Это явно не его голая форма, не те непреднамеренные движения, которые служат знаками действующих внутри него сил и их взаимовлияний! Существует столь великое множество вещей, под воздействием которых человек меняется и которые окутывают его своеобразной пеленой: это его положение в обществе, его привычки, его имущественное положение, его одежда! Судя по всему, очень сложно, если не сказать невозможно, проникнуть сквозь все эти многочисленные слои в глубину его существа или даже обнаружить среди всех этих неизвестных и чуждых нам величин хоть какой-то устойчивый опорный пункт. Но не будем отчаиваться! Человек не просто подвергается воздействию того, что его окружает; он и сам воздействует на все это и, значит, на самого себя. Изменяясь сам, он изменяет окружающее. Одежда и утварь человека помогают нам сделать вывод о том, каков его характер. С одной стороны, человека формирует природа; с другой же стороны, человек естественным образом преобразует сам себя. Помещенный в обширную Вселенную, он строит в ее пределах собственный мирок; он устанавливает свои ограды и стены и обустраивает все по собственному образу и подобию. Его общественное положение и внешние обстоятельства могут во многом определять характер и облик его среды; но важнее всего то, как именно он позволяет собой управлять. Он, подобно иным своим собратьям, может отнестись к обустройству своего мирка безразлично, посчитав, что ему достаточно того, что есть. Безразличие может перейти в пренебрежение. Но он может также выказать активность и энергию, он может продвинуться на высшие уровни или (что менее обычно) отступить. Я надеюсь, что мне не поставят в вину эту мою попытку расширить область физиогномического исследования».

Этот органический, всеохватывающий взгляд на человека и его поведение в собственном личностном мире обеспечивает необходимую основу для любого частного анализа. Чтобы такой анализ был результативным, необходимо прежде всего дифференцировать наши понятия. Рассматривая данные по отдельности, мы различаем: поведение в форме устойчивых повадок, жестов и движений, посредством которых человек «подает» себя окружающим и себе же самому; способ формирования человеком своей среды, одежды, жилища и других компонентов; образ жизни в целом — образ действий человека и избираемые им пути, характеристики его поведения и сформированной им окружающей среды как целостных феноменов, постоянные, повторяющиеся изо дня в день формы поведения человека; преднамеренные действия, присущие данному и только данному индивиду волевые акты, направленные на достижение определенных целей и осуществляемые с полным сознанием всех возможных последствий.

Совокупность этих данных обеспечивает нам по меньшей мере некоторое представление о личностном мире больного, о том, что именно переживается им как его собственная реальность. Мы можем непосредственно уловить происшедшую с ним трансформацию, которая воздействует на облик его мира и на образ его жизни в этом мире; иначе говоря, мы можем уловить новый образ его мира как некую целостность — ту самую неповторимую целостность, которая сообщает ясность и смысл наблюдаемым разрозненным явлениям.

§1. Анализ форм поведения человека в окружающем мире

(а) Поведение

Поведение, в особенности на уровне мелочей повседневной жизни, может интерпретироваться как симптом личности, ее эмоционального настроения; но обычно такая интерпретация так и остается неразработанной, туманной и не вполне определенной. Вместо этого мы описываем habitus больного и пытаемся обрисовать его поведение. Последнее само по себе не слишком значимо как объективный симптом, но исследуя его, мы получаем доступ к идее возможной интерпретации.

Перечислить частные моменты поведения — такие, как склонность грызть ногти, разрушительные тенденции (склонность рвать белье) и т. п., — нетрудно. В старых работах по психиатрии мы находим множество описаний того, как больные ведут себя, оставшись без присмотра в больнице, дома, во время работы. на улице, в помещении; мы обнаруживаем такие определения, как «общительный», «склонный к одиночеству», «беспокойный», «малоподвижный». «беспрерывно шагающий из угла в угол», «собиратель» и т. д.

Описание множества странностей, с которыми приходится сталкиваться в случаях хронических состояний и острых психозов, является задачей специальной психиатрии. Нам следует не столько сосредоточивать внимание на группах частных признаков, сколько направить усилия на выявление некоторых типичных поведенческих комплексов.

Поведение кататоников и гебефреников характеризуется патетичностью и склонностью к театральным позам. Больные декламируют и ораторствуют, прибегая к преувеличенной и нелепой жестикуляции. Самые тривиальные вещи говорятся с таким важным видом, словно речь идет о высших интересах человечества. Смещение основных интересов в сторону серьезных материй проявляется в маньеристичной, стереотипной форме. Манеры и одежда становятся странными и причудливыми. Так пророк отращивает себе длинные волосы и приобретает аскетическую внешность.

Иллюстрацией гебефренического поведения может служить следующее письмо, написанное больным в полном сознании и с ненарушенной ориентировкой после того, как он удрал от собственного отца во время совместной с ним прогулки вне территории больницы, но вскоре был пойман и водворен обратно: «Дражайший папа!.. Как жаль, что ты меня не понял. На самом деле я отнюдь не болен. Тебе нужно было прогуляться. Я попал обратно в больницу из-за того,. что ты галопом поскакал за мной. Почему ты принялся преследовать меня вместо того. чтобы понять меня… Надеюсь, ты понимаешь, что со мною все в порядке… Ты поймешь, что я должен вернуться к своим занятиям по фортепиано. Я прошу тебя еще раз простить меня, ведь погоня за мной тебя несколько разгорячила… Не сердись на меня. самые искренние приветы и поцелуи всем вам от твоего печального, ибо не сумевшего не смогшего, не смогшего суметь (новейшее словцо!) вырваться из больницы Карла. Поскорее вызволи меня!»

Исследуя больных, желающих сознательно или бессознательно что-то скрыть, мы часто сталкиваемся с очень характерной склонностью плести слова «вокруг да около» (Drumherumredenn). Один больной следующим образом ответил на вопрос о являющихся ему слуховых галлюцинациях: «Всю свою жизнь человек слышит голоса; в связи с этим слишком легко прийти к ложному представлению; выражение „слышать голоса» — это на самом деле юридическая формула. Поначалу я что-то слышал, но проведя в этой больнице полгода, я пришел к убеждению, что о слышании голосов в обычном смысле слова не может быть и речи». Часто удается услышать только самые общие замечания типа: «По меньшей мере…», «Я не могу говорить с полной уверенностью…», «Мне хотелось бы сообщить Вам о том, что не все в порядке…». «Мой враг?.. вокруг только об этом и говорят…», «Я скажу Вам, если со мной это случится…».

При острых состояниях мы сталкиваемся с самыми разнообразными ужимками. Больные ведут себя совершенно непонятным образом (хотя впоследствии, в их собственных описаниях, могут выявляться те или иные мотивы). Одни больные могут торжественно вновь и вновь целовать землю, другие всецело посвящают себя военным упражнениям, третьи изо всей силы бьют кулаками по стенам или мебели, принимают нелепые позы и т. п.

На начальной стадии психоза поведение часто бывает беспокойным, нетерпеливым, безответственным. Явная бесчувственность ко всему окружающему внезапно сменяется взрывом сильных эмоций; всем вокруг задаются загадочные, беспомощные вопросы; привязанность или реакция отталкивания по отношению к родственникам приобретает преувеличенные формы; совершаются внезапные, неожиданные действия, побеги, ночные вылазки и т. п. Все это со стороны выглядит как возвращение в юность или в подростковое состояние. Привязанности и интересы меняются очень быстро. Больные преисполняются благочестия, выказывают безразличие к эротическим моментам, заторможенность. Кажется, что они интересуются только собой и полностью погружены в себя. Их ближние замечают, что выражение их лица изменилось, оно сделалось неестественным. Поначалу эти мелкие изменения выглядят жутковато: улыбка превращается в оскал и т. п.

Поведение веселого, возбужденного (маниакального) больного носит самоочевидный характер; столь же самоочевидно поведение мрачного, заторможенного (депрессивного) больного.

Для некоторых реактивных, истерических психозов особенно характерно инфантильное поведение. Больные ведут себя так, словно они вновь впали в детство (Пьер Жане прямо называет это «возвращением в детство» — «retour а lenfance»). Они не могут считать, делают грубые ошибки, совершают беспомощные, младенческие движения, задают наивные вопросы, по-детски демонстрируют свои чувства и в целом действуют самым нелепым образом. Кажется, что они ничего не умеют; им нравится, когда их балуют и кормят; они по-детски хвастают: «Я могу выпить вот такой стакан пива, я могу выпить 70—80 стаканов…» Такое поведение выступает в качестве одного из важнейших компонентов так называемого ганзеровского синдрома.

Образец поведения больного прогрессивным параличом: способный и уважаемый коммерсант из Вены оставляет работу в возрасте 33 лет. Через несколько дней после этого, оказавшись в Мюнхене, он крадет у своего соседа бумажник с 40 марками, часы и плащ. На следующий день он покупает мотоцикл за 860 марок и платит за него банкнотой в 1000 марок. У него есть несколько таких банкнот, а также кошелек с 250 монетами в один пфенниг. Он не умеет водить мотоцикл и толкает его перед собой. На следующий день, в Нюрнберге, он отдает свой мотоцикл в починку. Все это время он говорит окружающим, будто хочет отправиться в Карлсруэ, где практикует как врач. Между тем его неумение водить мотоцикл становится очевидным, и фирма, занимающаяся ремонтом. убеждает его отправиться в Карлсруэ поездом; мотоцикл обещают выслать

вслед за ним. Спустя несколько дней мотоцикл возвращается обратно: «адресат неизвестен». Между тем в Карлсруэ. остановившись в гостинице, больной совершает несколько краж. Какую-то краденую обувь он продает сапожнику за 3 марки. Он представляется редактором баденской земельной газеты и рассказывает о своем желании уехать в США. Он покупает три пары носков и фотоаппарат: но вечером его задерживают и отправляют в гейдельбергскую психиатрическую лечебницу. Человек этот выглядит оборванным и опустившимся; он не соображает, где находится, а по поводу краж замечает: «Каждый может хоть раз в жизни оступиться». В остальном он кажется вполне приспособленным к пребыванию в больнице, удовлетворенным и апатичным. Он легко поддается внушению: его память и способность к запоминанию крайне ослаблены; целыми днями он несет всяческую чепуху. Вскоре замеченные с самого начала соматические симптомы начинают усиливаться, и развивается тяжелое паралитическое слабоумие.

(б) Формирование окружающей среды

Жилище, одежда, обстановка — все это несет на себе отпечаток нашего осознанного или неосознанного преобразующего воздействия и может рассматриваться как настоящая эманация человеческой природы. У современных больных данный аспект, как правило, бывает выражен слабо, поскольку психиатрические лечебницы с их гладкими стенами, гигиеническим оборудованием, господствующим духом аскетизма, холодности, отчужденности и безликости не предоставляют особых возможностей для соответствующих проявлений. Впрочем, в некоторых домах призрения мы можем иногда наблюдать, с какой самозабвенной тщательностью хронические пациенты занимаются формированием своего жизненного пространства, как они собирают своеобразные «сокровища» и располагают их в странном, курьезном порядке. Мы можем также видеть, до какой степени некоторые больные привязаны к своему приватному мирку, насколько их счастье зависит от обладания хотя бы маленьким помещением, которое они могли бы называть «своим».

(в) Образ жизни в целом

Образ жизни больного всецело строится из бесконечно повторяющихся поведенческих форм и действий. Они составляют его совокупную поведенческую установку по отношению к другим людям, работе и семье. Биографические данные о больном часто позволяют сделать вывод о том, имеем ли мы дело с результатом развития какой-либо неизменной в своей основе исходной модели, или речь идет скорее о коренном изменении поведенческой установки, наступившем в определенный момент времени.

Судьба человека во многом зависит от частных и незначительных обстоятельств. создаваемых человеком для самого себя; в еще большей мере. однако, она зависит от типа личности (о чем мы, судя по всему, догадываемся отнюдь не всегда). Если какому-то человеку везет в жизни. но нередко можно трактовать как прямое следствие совокупной установки этого человека, благодаря которой ему удаётесь быстро извлечь выгоду из возможностей, которые другими людьми были бы упущены. «Именно в этом смысле мы стараемся понять судьбу личности как нечто такое, что по меньшей мере частично порождено самой этой личностью.

(г) Явные действия (Handiungen)

Душевнобольной может жить вне лечебницы и не привлекать к себе внимания; такие симптомы, как, например, специфические субъективные переживания, могут выявиться в качестве существенных и фундаментальных признаков его болезни лишь спустя долгое время. Душевная болезнь делается заметной только благодаря явному, социально заметному поведению больного. С точки зрения собственно психологического анализа этот аспект является «периферическим»; с другой стороны, отдельные действия бывают настолько поразительны, что сплошь и рядом становятся основным предметом внимания и рассматриваются как нечто роковое для больного и для общества, к которому он принадлежит.

Окружающие всегда склонны подчеркивать содержательный аспект действий. и научная психиатрия поначалу придерживалась того же подхода: различные действия обозначались соответственно своему характерному содержанию и классифицировались в качестве различных болезней. В итоге психиатрия пришла к выработке теории, мономании, которая вскоре была отвергнута, поскольку ограничивалась описанием одних только внешних проявлений; эту теорию пережило лишь несколько терминов, часть которых не забыта вплоть до нашего времени- клептомания, пиромания, дипсомания нимфомания, мономания убийства и некоторые другие.

В ряду социально заметных действий душевнобольных наиболее известны фуги (бродяжничество), самоубийство, отказ от пищи и в особенности преступления.

Фуги (бродяжничество)» наблюдаются у параноиков, которые переходят с места на место в надежде уйти от преследования: фуги наблюдаются также у слабоумных, уже не способных приспособиться к жизни в обществе и позволяющих судьбе бесцельно вести их по дорогам. Фуги встречаются и у меланхоликов, пускающихся в путь в состоянии бесцельной тревоги. Чаще всего, однако, мы сталкиваемся с ними в форме особого рода состояний фуг (Fuguezustanden).

Впав в «состояние фуги», больные пускаются в путь внезапно, обычно без какой бы го ни было адекватной, психологически понятной связи с предшествующим психическим состоянием; важно отметить, что «состояния фуг» никогда не выступают в качестве следствий тех или иных хронических расстройств. Фуги не имеют ни тана. ни цели. «Как правило, состояния фуг — это болезненные реакции конституционально дегенеративных индивидов на состояния дисфории. Последние могут представлять собой аутохтонные перемены настроения; но лаже самые незначительные внешние факторы могут их ускорить. Стремление к бродяжничеству может сделаться привычкой и стимулироваться все менее и менее существенными факторами» (Heilbronner).

Обусловленное психотическими причинами самоубийства у меланхоликов может быть результатом невыносимой тоски, тревоги, усталости от жизни, отчаяния: у слабоумных самоубийства нередко происходят под воздействием внезапного импульса. Достаточно часто при покушениях на самоубийство проявляется нерешительность; человек явно заботится о том, чтобы в надлежащий момент его смогла выручить счастливая случайность. Впрочем, большинство самоубийств совершается не душевнобольными, а аномально предрасположенными лицами (психопатами). Процент самоубийств среди психотических больных по отношению к общему количеству самоубийств варьирует, согласно различным авторам, от 3 до 66. Груле утверждает, что от 10 до 20 % всех самоубийств происходит на собственно психотической почве. Самоубийства настоящих душевнобольных характеризуются особой жестокостью и упорством, с которым попытки повторяются после неудач. Часто психоз удается распознать по одному только этому признаку.

Тяжелые больные с острыми психозами часто совершают брутальные попытки самокалечения: они выкалывают себе глаза, отрезают пенис и т. д.

Существует множество психологических причин, побуждающих человека отказаться от пищи. осознанное намерение совершить самоубийство, полное отсутствие аппетита, презрение к еде, страх перед отравлением, реакция торможения на любое угощение (иногда такие больные могут принимать пищу в отсутствие посторонних), замедление любой психической жизни вплоть до полного ступора. Есть и такие больные, которые готовы отправить себе в рот любые, в том числе и несъедобные вещи — вплоть до испражнений и мочи.

Иногда больные впоследствии объясняют свой отказ от еды: «Я утратил чувство собственного тела и решил, будто я превратился в дух, живущий воздухом и любовью…»; «Я больше не нуждаюсь в еде, ибо жду рая, где буду питаться плодами…»; «В последнее время еда вызывает у меня отвращение; она мне кажется человеческой плотью или живностью, которая шевелится перед моими глазами…» (Gruhie).

Труды по криминальной психологии дают достаточно полное представление о преступлениях, совершаемых душевнобольными и психопатами.

Параноик с бредом преследования не только помешает объявления в газеты. сочиняет памфлеты, пишет жалобы прокурору, но и, в порядке «самозащиты». осуществляет самостоятельные шаги по подготовке убийства; он не только пишет любовные письма к знаменитостям, но и может напасть на улице на предполагаемую возлюбленную. Меланхолик в припадке отчаяния убивает всю свою семью, а затем и себя. Больных в сумеречных состояниях приступ жестокости может охватить в результате внезапного наплыва бредовых идей или какого-либо случайного стимула.

Особенную тревогу вызывает такое событие, как бессмысленное убийство, совершенное либо в состоянии, предшествующем шизофрении, либо на ранней стадии шизофрении. Мотивировка, судя по всем внешним признакам, отсутствует, деяние осуществляется с бесчувственной жестокостью, на смену которой не приходит ни понимание, ни сожаление. О совершенном говорится отчужденно и безразлично. Такие люди, будучи на самом деле больными, не распознаются как таковые ни своим окружением, ни — часто — врачами. Сами они считают себя вполне здоровыми, но по-настоящему понять содеянное не могут. Если диагноз находит подтверждение, то непременно с опозданием.

§2. Трансформация личностного мира

Любое живое существо и, в частности, человек живет в окружающем его мире (Umweit) — в том мире, который субъект воспринимает и осваивает, который активизируется в субъекте и сам, в свой черед, подвергается активному воздействию субъекта. Объективная среда (objek-tive Umgebung) — это все то. что присутствует с точки зрения наблюдателя, но не самого субъекта, который живет так, словно этой объективной среды не существует. Картина мира (Welthild) — это часть окружающего мира, осознаваемая человеком и обладающая для него реальностью. Содержание как окружающего мира, так и объективной среды шире, нежели картина мира в собственном смысле; в состав этого содержания входит все. что окружает человека и, не будучи им осознано, реально воздействует на его чувства и настроение — иначе говоря, все то что выступает в качестве его объективной среды, но выпадает из сферы его познания.

Конкретный мир личности всегда развивается исторически-, он непременно включен в соответствующую традицию и не может существовать вне контекста социальных и общественных отношений. Поэтому любой анализ жизни человека в мире и различий, касающихся восприятия мира разными людьми, должен иметь историческую и социальную природу. В нашем распоряжении есть множество исторически и социально обусловленных форм, именуемых согласно тому, какие проявления человеческой личности преобладают в данный момент, как-то: инстинктивный человек, человек, живущий экономическими интересами, человек власти, профессионал, рабочий, крестьянин и т. д. Объективно существующий мир предоставляет человеку пространство, внутри которого тот находит свои главные и окольные пути; это тот материал, из которого человек постоянно строит собственный личностный мир.

Исследование всех этих материй не входит в задачи психопатологии; тем не менее любой психопатолог должен ориентироваться в данной области и знать достаточно много о тех конкретных мирах, выходцами из которых являются его пациенты.

Возникает вопрос: могут ли происходить трансформации в психопатологическом смысле, существуют ли специфические «приватные миры» психотиков и психопатов? Можно ли говорить, что все «аномальные» миры — это лишь частные проявления форм и компонентов, которые. по существу, универсальны и историчны и, как таковые, не имеют никакого отношения к здоровью или болезни? Если это так, то аномальными могут быть названы лишь способы их проявления и особая, неповторимая специфика того, как они переживаются.

Так или иначе, задача постижения аномального личностного мира — в той мере. в какой его, в принципе, можно рассматривать в качестве объекта наблюдения, — представляет исключительный интерес. Повадки больного, его действия, характер его мышления и способы, с помощью которых он познает мир, вступают между собой в значащую связь начиная с того самого момента, когда мы получаем в наше распоряжение всестороннюю и целостную картину трансформированного личностного мира этого больного; при наличии такого общего контекста они становятся понятными, даже если ни о каких формах психологического (генетического) понимания структуры в целом говорить не приходится.

Необходимо учитывать следующее различение: с одной стороны, все множество отдельных личностных миров беспрерывно меняется и обретает определенное историческое многообразие под воздействием процессов, происходящих в сфере духовной культуры: с другой стороны. существует внеисторическое многообразие психопатологически возможного. Л. Бинсвангер напоминает нам об известном тезисе Гегеля. согласно которому личность тождественна своему миру. Но мир личности мы можем изучать либо как культурно-историческое явление, либо как явление психологического или психопатологического ряда. Если психопатологические картины мира — по своей природе внеисторические — представляют какой-либо интерес в аспекте истории и культуры. они становятся предметом исторического исследования; впрочем, однозначных решений в данной области найти пока не удалось.

(Личностный мир» как эмпирический факт — это явление субъективное и, одновременно, объективное. Общий психический склад субъекта вырастает до масштабов целого мира, который проявляет себя субъективно, в форме эмоционального настроя, чувств, состояний духа, и объективно, в форме мнений, содержательных элементов рассудка, идей и символических образов — подобно тому как из чувств рождаются мысли. которые, разъясняя эти чувства и оказывая на них обратное воздействие. усиливают их и тем самым расширяют масштаб их воздействия.

Когда именно «личностный мир» перестает быть нормальным? Нормальный мир характеризуется объективными человеческими связями. взаимностью, способной объединить всех людей; этот мир приносит удовлетворение, способствует приумножению ценностей и поступательному развитию жизни. Личностный мир мы можем считать выходящим за рамки нормы, если: (1) его генезис укоренен в событиях особого типа. которые могут быть распознаны эмпирически, — например, в шизофреническом процессе (даже если порождения этого мира носят всецело позитивный характер); (2) он разделяет людей, вместо того чтобы объединять их; (3) он постепенно сужается и атрофируется, утрачивая свойственное нормальному личностному миру приумножающее и возвышающее воздействие; (4) он совершенно исчезает вместе с чувством «надежного и безопасного обладания духовными и материальными благами, ощущением твердой почвы, в которой личность укоренена и из которой черпает силы для раскрытия своих возможностей, для развития, способного принести радость и удовлетворение» (Ideler). Человек, в раннем детстве разлученный с собственным миром, становится жертвой

Такие ученые, как фон Геозаттель. Э. Штраус. фон Байер (von Bayer). Л. Винсвангер. Кунц (Kunz). внесли значительный вклад в данную область. Здесь нас интересует только описательный аспект соответствующих исследований: та их часть, которая имеет отношение к «конструктивно-генетической» психологии и антропологии, будет разобрана ниже (часть III. глава 1 1. $2. главка «в» l. Может показаться, что названные авторы лишь описывают хорошо известные вещи новыми словами: с другой стороны. именно благодаря этому новому типу описания нам удается заметить нечто принципиально новое, охватить целое со свежей точки зрения и. таким образом, прийти к формулировке новых вопросов разрушительной ностальгии: аналогично, трансформация личностного мира на ранней стадии психоза может стать роковой, разрушительной катастрофой.

Мы не можем предугадать, как далеко способно зайти это исследование личностных миров; в наших силах только попытаться его осуществить. Всеобъемлющие и максимально обобщенные формулировки как бы эффектно они ни звучали, могут рассчитывать лишь на самое ограниченное применение. По существу, нас интересует прежде всего следующее обстоятельство: удастся ли представить эти конкретные, приватные миры настолько ясно и убедительно, чтобы они обрели для нас достаточную меру наглядности? Каков мир больного, увиденный глазами самого же больного? Приведем несколько сообщений.

(а) Миры больных шизофренией

Психическая жизнь больных шизофренией (и, в частности, их мышление и бред) может анализироваться феноменологически, как особого рода переживание (первичное бредовое переживание) или как расстройство процесса мышления (шизофреническое мышление). В обоих случаях внимание должно быть обращено прежде всего на форму расстройства. Мы с полным основанием можем предполагать, что при таком подходе делается шаг вперед по сравнению со старой классификацией бреда согласно его содержанию; с другой стороны, мы не должны пренебрегать вопросом о возможных составных частях расстройства, анализом специфичной именно для шизофрении природы того, каким образом больной формирует свой мир. Несомненно, существует типичная и общераспространенная связь между содержанием и психозом; в качестве примеров достаточно привести бред катастрофы, космический бред, бред помилования, а также не столь обычные, но все же весьма характерные разновидности: бред преследования, ревности, бракосочетания и т. п. В связи с первичным бредовым переживанием уже выявляется воздействие того изменения, которое произошло в личности: это воздействие состоит в исключительной убежденности, с которой личность относится к соответствующему содержанию. Фон Байер с полным основанием утверждает, что шизофренический мир проявляет себя в бреде более осязаемо и живо, с большими подробностями, нежели в каких бы то ни было иных психопатологических феноменах. Он приходит к выводу, что формальные изменения на уровне переживаний и функции сами по себе никогда в полной мере не определяют природу психической жизни при шизофрении. В качестве твердо и непреложно установленного следует принять скорее то обстоятельство, что возникновение шизофрении сопровождается трансформацией содержательного аспекта переживания. Характер расстройства выводится не столько из того, как лишенные смысла формальные структуры заполняются содержательными элементами общечеловеческой природы (это всегда происходит более или менее случайно), сколько из первичных содержательных элементов как таковых.

Шизофренические миры, однако, строятся не по единому образцу. Если бы дело обстояло иначе, больные шизофренией понимали бы друг друга и составили бы свою. особую общность. На деле же ситуация выглядит прямо противоположным образом. Можно сказать, что здоровый поймет шизофреника скорее, нежели другой шизофреник. Впрочем, из этого правила есть чрезвычайно интересные исключения; благодаря им мы косвенно получаем в свое распоряжение объективную картину типичного шизофренического мира. Сообщество шизофреников — это, конечно же, нечто почти невозможное — ведь в каждом отдельном случае оно должно возникать и развиваться искусственно, в отличие от естественно развивающихся сообществ здоровых людей. При острых психозах отсутствие вменяемости вообще исключает какие бы то ни было формы общественной жизни. С другой стороны, при хронических конечных состояниях возможность жизни в обществе сводится на нет или почти на нет из-за присущей личности ригидности и всепоглощающей эгоцентричности бреда. Чтобы шизофреническое сообщество могло исторически возникнуть и развиваться, необходимо совпадение ряда благоприятных условий. Большое значение имело открытие того, что нечто подобное на самом деле возможно. Фон Байер приводит следующий случай:

Двое супругов одновременно заболели прогрессирующей шизофренией, и брел обоих развиваются параллельно, он распространился на детей (которые были здоровы, то есть у них болезнь была лишь «индуцирована»). Семейный бред развивался в русле единого содержания, в результате чего выработалось одинаковое для всех членов семьи поведение. У всех развились общие идеи относительно того, кто, как и откуда их преследует; «о них говорят, на них намекают в газетах, к ним подсылают шпионов, какой-то аппарат гудит, напускает к ним в дом дурно пахнущие газы и к тому же проецирует на потолок магические картины и изображения». У мужа была склонность к зрительным, у жены — к слуховым галлюцинациям. Муж сообщал об «изъятии мыслей», у жены наблюдались шизофренические переживания «воздействия». Момент «общности» в данном случае относится не столько к формальному аспекту расстройств, сколько к их содержанию. Эти люди достигли своеобразного взаимопонимания в мире, который был знаком им всем и в котором особенности отдельных переживаний каждого из них преобразовались в единое целое: «нас преследуют; где бы мы ни столкнулись с внешним миром, мы сталкиваемся с преследованием». Так эти больные. вместе со своими детьми, жили обособленной группой в своем отдельном мирке, оказывая разрушительное воздействие друг на друга. Гонения и угрозы в их среде беспрерывно усиливались; против семьи действовали власти, республика, католики и т. д. Преследования исходили со всех сторон, из всех ближних и дальних концов окружающего их внешнего мира. Преследователи были неизменно хитры и замаскированы, намеки — скрыты: нечто улавливалось мельком, показывая, что за ними осуществляется постоянный контроль, что о них говорят или над ними издеваются. Тайные происки обретали все более и более обширные масштабы. Больные были со всех сторон окружены враждебным миром: сами же они пребывали в мире, который постигали совместно и который постоянно обогащаются все новыми и новыми переживаниями. Итогом стали совместные действия — такие, как меры по защите от «аппарата», перестановки в доме, планы по обнаружению преследователей и т. п. В конце концов супруга поступили в лечебницу.

В описанном случае средства общения — операции с логическими конструкциями, обоснование, информирование, систематизирование с регулярными повторениями и подтверждениями — конечно же, не отличались от тех, которые используются здоровыми людьми. Что касается содержательного аспекта общения, то его составляли бредовые идеи проистекавшие из шизофренического переживания. Вследствие реальной взаимной близости членов семьи этот аспект смог сделаться их общим достоянием. К сожалению, мы не имеем возможности выяснить понимали ли эти больные в пределах своего круга нечто такое, чего нам понять не удалось. Если бы это было так, мы смогли бы, наконец, увидеть воочию то специфическое содержание, которое отличает шизофренический мир от любого другого личностного мира. В данном случае сама постановка вопроса важнее уже полученных эмпирических ответов. В случае, описанном фон Байером, все бредовое содержание ограничивайтесь идеей персонального преследования, то есть было относительно тривиальным. А как обстояло бы дело, если бы каким-то чудом удалось обнаружить шизофреническую общность, объединенную, скажем, бредовой идеей космического милосердия — содержательным элементом, который члены этой общности, основываясь на совместном переживании данной идеи, взаимно разрабатывали бы как нечто истинное?

В настоящее время все еще открытым остается вопрос: почему на начальных стадиях шизофрения так часто (хотя и не в большинстве случаев) принимает форму процесса космического, религиозного или метафизического откровения? Данный факт в высшей степени удивителен: это тончайшее и глубочайшее понимание, эта словно выходящая за пределы возможного, потрясающая игра на фортепиано, эта исключительная творческая продуктивность в сочетании с блистательным мастерством (Ван Гог, Гельдерлин), это своеобычное переживание конца мира и сотворения новых миров, эти духовные откровения и эта суровая повседневная борьба в переходные периоды между здоровьем и коллапсом. Переживания подобного рода не могут быть постигнуты в одних только объективно-символических терминах психоза как радикального, разрушительного для личности события, «выталкивающего» свою жертву из пределов привычного для нее мира. Даже говоря о дезинтеграции бытия или души, мы неизбежно останемся на уровне всего лишь аналогий. Единственное, что мы на сегодняшний день можем постулировать с полной уверенностью, — это сам эмпирический факт возникновения нового мира.

(б) Миры больных с навязчивыми представлениями

Больного с навязчивыми представлениями преследуют мысли и образы, кажущиеся ему не просто чуждыми, но и бессмысленными; тем не менее он должен придерживаться их так, как если бы они были истинными, — в противном случае его охватывает совершенно невыносимая тревога. Например, больной считает, что он должен совершить некое действие только потому, что иначе кто-то умрет или случится нечто ужасное. Ситуация выглядит так, словно, действуя или мысля определенным образом, больной способен магически предотвратить ход событий или повлиять на него. Его мысли выстраиваются в систему значений, а его действия — в систему церемониальных обрядов. Но что бы он ни делал или думал, у него всегда остается сомнение относительно правильности или полноценности собственных действий; это сомнение заставляет его начинать снова и снова.

Штраус приводит автобиографический текст сорокалетней больной с навязчивым психозом, «зараженной» всем тем, что связано со смертью, разложением, кладбищами и т. п., и вынужденной постоянно защищаться от этой «заразы» и побеждать ее. Все слова, связанные с этим кругом тем, она заменяла в своем тексте пробелами:

«В январе 1931 года… очень дорогой для меня друг. Его жена приходила к нам каждое воскресенье после посещения… Поначалу это меня не беспокоило. Но через 4-6 месяцев я начала чувствовать себя не в своей тарелке при виде ее перчаток, пальто, обуви и т. п. Я следила за тем, чтобы эти вещи всегда находились подальше от меня. Поскольку мы жили недалеко от…, все, кто ходил туда, вызывали у меня тревогу, а таких людей было немало. Если кто-то из них прикасаются ко мне, я должна была выстирать свою одежду. А если кто-нибудь из тех, кто побывал там, заходил в мою квартиру, я начинала испытывать скованность в движениях. У меня появлялось ощущение, что комната резко уменьшилась в размерах и моя одежда касается всего окружающего. Чтобы хоть немного успокоиться, я мыла все вокруг перекисью. Все вновь увеличивалось в размерах. и я чувствовала, что у меня есть настоящее жилище. Когда я ходила за покупками, а в магазине кто-то был, я не могла войти, потому что этот человек мог бы двинуться навстречу мне; поэтому я целыми днями не находила себе места. и это ощущение преследовало меня всегда и везде. Иногда мне приходилось что-то откуда-то вымести, иногда — вымыть или выстирать. Изображения всех этих вещей в газетах производили на меня потрясающее впечатление. Если я прикасалась к ним, у меня возникала потребность вымыть руки перекисью. Я не могу писать обо всем этом; слишком многое меня тревожит. Внутри себя я ощущаю постоянное волнение».

Фон Гебзаттель приводит необычайно выразительное описание, свидетельствующее о том, как эти больные живут в собственном, неповторимом мире или, точнее говоря, как они, попав в ловушку этого магического механизма, вместе с миром теряют самое жизнь.

Некоторые действия повторяются больными до бесконечности; они должны беспрестанно держать что-то под контролем, в чем-то удостоверяться, осуществлять какие-то бесконечные действия, которые прекращаются только с наступлением полного изнеможения: при этом их никогда не покидает убежденность в полной бессмысленности всей этой деятельности. Умывание, обряды и церемонии служат защитой от катастрофы. Их значение для самих больных отличается от того, что они значат с точки зрения наблюдателя: отовсюду угрожают зараза, разложение, смерть — всяческие разновидности дезинтеграции. Хотя больной с навязчивым психозом и не верит в этот псевдомагический «антимир», он становится его добычей. Этот мир постепенно редуцируется до одних только негативных смыслов. Больной реагирует только на те содержательные элементы, которые символизируют утрату или угрозу. Дружественные, располагающие к себе факторы бытия исчезают, уступая место враждебным, отталкивающим факторам. Не остается ничего безвредного, естественного или очевидного. Мир сужается до искусственного единообразия, до застывшей, строго контролируемой неизменности. Больной постоянно что-то делает, но действия его ни к чему не приводят. «Он пребывает в состоянии бесконечного, непрерывного напряжения; он все время пытается справиться с врагом, который находится за его спиной». Бытие становится для него движением к небытию в образе «нечистот, отравы, огня, всего уродливого, грязного, трупного» и бесплодным противодействием этому движению. Доброжелательность окружающего мира оборачивается явной и безусловной враждебностью. Но этот мир перестает быть миром, поскольку вещи постепенно утрачивают свою реальность. Вещи сами по себе больше не существуют: у них есть только смысл, и к тому же смысл всецело негативный. Они теряют твердость, богатство, форму и тем самым дереализуются, мира больше нет. Но больной тем не менее охвачен страшным чувством, будто им управляют: психологический аппарат, руководящий его действиями тогда, когда он делает то, что соответствует его желаниям, в этих условиях все более и более усложняется. Беспрерывно возрастая и усиливаясь, противоположно направленные навязчивые представления и побочные структуры в конечном итоге делают достижение желаемой цели невозможным. Больной никогда не завершает своих действий; он прерывает их только тогда, когда усталость мешает ему продолжать. Поскольку больной знает, что его действия нелепы, но не может их прекратить, он испытывает стыд перед посторонними. «Лишь очень немногим врачам удалось увидеть больного Г. Г. за его многочасовыми, совершенно фантастическими манипуляциями — когда он вытирает руки и ноги или предается бесконечным, навязчивым движениям, выглядящим как движения марионетки. Аналогично, больная Э. Шп. запирается по вечерам и до раннего утра, стоя посреди комнаты, самозабвенно, до изнеможения, повторяет в воздухе навязчивые жесты, имитирующие вечную, никогда не кончающуюся стирку чулок».

Фон Гебзаттель сопоставляет мир ананкастов с миром параноиков. Как те, так и другие живут в мире, из которого изгнана всяческая безопасность; как те, так и другие усматривают смысл в самых бессмысленных обстоятельствах. Никакое событие не воспринимается как простая случайность. В мире нет ничего непреднамеренного. Для нас такие случаи могут служить косвенным подтверждением того, до какой степени мы нуждаемся в мире, который не обращает на нас никакого внимания, но которому мы тем не менее принадлежим. Больные с навязчивым психозом, однако, знают, что являющееся им содержание на самом деле бессмысленно. Что же касается параноиков, то для них смысл и реальность явлений неразрывно спаяны друг с другом. У ананкастов сохраняется отблеск прежней реальности с ее признаками безопасности и невинности. Они не могут ее достичь, но все еще могут мельком соприкоснуться с ней при посредстве «шабаша» магических смыслов. В бредовом мире параноика сохраняется определенная мера достоверности и естественности, равно как и доля надежности и уверенности, не имеющая ничего общего с лихорадочным беспокойством ананкаста. Даже такое страшное расстройство, как шизофрения, со всеми ее бредовыми идеями, может показаться спасением по сравнению с бесконечной травлей бодрствующей души. которая все осознает, но совершенно ничего не может поделать с преследующей ее навязчивой идеей. Человек, страдающий навязчивым психозом, загнанный в угол, где он вынужден предаваться своим магическим действиям, с помощью своих живых, не затронутых болезнью чувств наблюдает и воспринимает процесс исчезновения окружающего его мира.

Мир больного, страдающего навязчивым психозом, имеет два фундаментальных признака. Во-первых, в этом мире все трансформируется в угрозу, страх, бесформенность, грязь, гниль и смерть; во-вторых, этот мир таков только благодаря существованию магического смысла, который наполняет собой навязчивые явления, но при этом абсолютно негативен: магия навязывает себя человеку, который в полной мере воспринимает всю ее абсурдность.

(в) Миры больных с неконтролируемой «скачкой идей» (Ideenflucht)

Л. Бинсвангер попытался понять эти миры в аспекте их осмысленной целостности.

Характерно настроение «праздничной радости бытия», фундаментальная установка на «пляшущее существование». Благодаря этому реальный мир кажется больному не только плоским, одномерным, но и отдаленным и бесцветным; это приводит к быстрому, всегда рассеянному умопостижению того, что находится вблизи и вдали, полной погруженности в настоящий момент, торопливости и беспокойности движений; все поведение больного формируется как бесконечный ряд «скачков». Его мир податлив и полиморфен, светел и пестр. Любознательность и деятельность сводятся к болтовне и игре слов. Тем не менее, согласно Бинсвангеру, этому своеобразному миру свойственна особого рода упорядоченность, сообщающая ему определенный целостный смысл. Неповторимость этого самодовлеющего мира определяется духом, освещающим его изнутри; этим витальным переживанием обусловливаются такие особенности поведения, как «скачкообразность» действий, размывание всяческих границ, беспорядочное смешение самых разнообразных вещей, непродуктивная хлопотливость, «порхание», речевой напор, выспренность и витиеватость речи — короче говоря, совокупность признаков, характеризующих маниакальное состояние.

Попытаемся сопоставить все эти разнообразные попытки понять осмысленную структуру перечисленных здесь разновидностей миров с точки зрения их эффективности. В данном аспекте скачка идей, судя по всему, высвечивает для нас в лучшем случае нечто сугубо поверхностное. Мы сталкиваемся не с действительной трансформацией личностного мира, а с нарушением определенного стабильного состояния, при котором происходит лишь временная трансформация; последняя, однако, не сообщает ничего существенного о том целом, которое она представляет (это целое может быть понято прежде всего как субъективно переживаемое состояние, как изменение, затрагивающее течение психической жизни индивида). Анализ мира больного с навязчивым состоянием кажется более продуктивным, поскольку успешно выявляет некий в высшей степени специфичный общий контекст. Наконец, анализ шизофренического мира ведет нас еще дальше вглубь; но здесь важнее всего то. что мы осознаем весомость соответствующей проблематики, тогда как реальные ответы скорее немногочисленны и неполны.

Раздел 3

Объективация психического мира в познании и творчестве (психология творческой деятельности — Werkpsychologie)

Психическая жизнь вовлечена в беспрерывный процесс самообъективации. Она проявляется вовне благодаря таким неотъемлемо присущим человеку потребностям, как потребность в действии, потребность в самовыражении, потребность в представлении и потребность в общении. Наконец, в свои права вступает чисто духовная потребность _ желание воочию увидеть сущее, себя самого и все то, что было обусловлено остальными фундаментальными потребностями. Это последнее усилие по объективации может быть сформулировано в следующих словах: то, что обрело качество объективности, должно быть постигнуто и сформировано как некая общая объективность более высокого порядка. Я хочу знать, что же именно я знаю, и понять, что же именно оказалось доступно моему пониманию.

Основной феномен духа состоит в том, что он вырастает на психологической почве, но сам по себе не имеет психической природы; это объективный смысл, мир, принадлежащий всем. Отдельный человек обретает дух только благодаря своему соучастию в обладании всеобщим духом, который передается исторически и дан человеку в форме, соответствующей каждому данному моменту времени. Всеобщий или объективный дух постоянно присутствует и проявляет себя в обычаях, идеях и нормах общественной жизни, языке, достижениях науки, искусства, поэзии, а также во всех общественных институтах.

Значимая субстанция объективного духа не подвержена болезни. Но болезнь отдельного человека может иметь в качестве своей первопричины то, как именно этот человек соучаствует в жизни объективного духа и воспроизводит этот дух. Более того, почти все нормальные и аномальные события психической жизни так или иначе оставляют своего рода «осадок» в сфере объективного духа — в зависимости от того, каким именно образом объективный дух проявляет себя в том или ином человеке. Но если дух сам по себе не подвержен болезни, как могут быть распознаны его проявления в больном человеке? Во-первых, на основании провалов, то есть того, что отсутствует: выпадений, нарушений, искажений, всего, что противоречит норме в том аспекте, который касается осуществления человеком его долевого участия в жизни духа; во-вторых. на основании особого рода творческой продуктивности, которая указывает на болезнь не столько своими результатами, сколько своими источниками (картины Ван Гога, поздние гимны Гельдерлина); наконец. на основании того позитивного значения, которое больные сообщают этим провалам и аномалиям. Как принадлежность к роду человеческому вообще, так и принадлежность к разряду больных людей проявляется в том, каким образом индивид приспосабливает структуры духа для своих потребностей и как именно он их модифицирует.

Другое фундаментальное феноменологическое качество духа состоит в следующем: для души существует только то, что обрело объективно-духовную форму; с другой стороны, то, что обрело эту форму, обрело в то же время особого рода реальность, которая оставляет свой отпечаток в душе. То, что однажды стало словом, превращается в нечто непреодолимое. Став реальностью благодаря духу, душа одновременно вводится в некоторые пределы.

Наконец, еще одно фундаментальное феноменологическое качество духа состоит в том, что он может стать реальностью, только если его принимает или воспроизводит душа. Истинность этой духовной реальности неотделима от аутентичности тех событий психической жизни, которые служат ее переносчиками. Объективация духа происходит при посредстве структур, речевых форм, разнообразных форм деятельности и поведения; но истинное воспроизведение может замещаться автоматизмом речи, условной мимикой и жестикуляцией. Истинные символы исчезают, уступая место будто бы известному содержанию суеверий; аутентичный источник замещается рационализацией. Соответственно, в душевной болезни существенную роль играют два взаимно противоположных фактора: высшая степень механического и автоматического поведения и потрясающая живость переживаний, всецело захватывающих душу. В болезни осуществляются все экстремальные возможности.

Перейдем к рассмотрению проблем, связанных с духовным творчеством душевнобольных; ввиду огромного масштаба этих проблем мы можем коснуться их здесь лишь в самых общих чертах.

§1. Разновидности творческой деятельности

(а) Речь

Общение между разумными существами, равно как и общение разумного существа с собственным «Я», осуществляется посредством речи. Речь — это предварительное условие мышления (о мысли вне речи можно говорить только как о мимолетной фазе в том потоке мышления, который оформляется как речь; иначе мысль остается чем-то неясным и разорванным и не поднимается над уровнем мышления обезьян).

Речь — это самая универсальная форма человеческого творчества. Исторически именно она предшествует всем остальным; она присутствует повсюду и обусловливает все остальные проявления человеческой деятельности. Речь существует во множестве форм (языков тех или иных человеческих сообществ или наций), которые находятся в процессе медленной, но беспрерывной трансформации. Индивид говорит, принимая участие во всеобщем творческом процессе.

Мы уже рассматривали речь как определенную форму проявления способностей; теперь обратимся к ней как к форме творческой деятельности.

(1) Речь как форма психической экспрессии. В условиях ненарушенного речевого аппарата речь, помимо собственно содержательного, включает и экспрессивный аспект. В этом можно убедиться на примет»« тех многообразных оттенков крика, рычания, шепота, которые приходится наблюдать в отделениях для беспокойных больных; экспрессивный аспект проявляется также в монотонной, лишенной выражения печи или речи бойкой, на повышенных тонах, в ритме, бессмысленных акцентах, нормальном синтаксисе или синтаксисе, противоречащем смыслу, а также в общей манере говорить — как, например, в имитации инфантильной речи (так называемом аграмматизме) при истерических состояниях и т. п.

(2) К вопросу об автономности речи. Неврологические расстройства речевого аппарата следует отличать от таких изменений речи, которые обусловлены изменениями в психике при ненарушенном речевом аппарате. Но, помимо этих двух случаев, на практике обнаруживается богатый спектр явлений (психотических расстройств речи — см. выше главку «в» §5 раздела 1 главы 2), не сводимых, строго говоря, ни к одному из них. Существование подобного рода явлений указывает на то что речь обладает известной автономностью. Соответственно, в продуктах речевой деятельности мы обнаруживаем некоторые специфические структуры, генетические связи которых прослеживаются с большим трудом; ситуация выглядит так, словно речевая деятельность, будучи наделена качеством автономности, производит определенные продукты сама по себе и сама же и подвергается расстройствам. Подчеркнем, что речь идет не об автономности речевого аппарата, а об автономности той духовной субстанции, которая в чистом виде проявляет себя в речи. Происшедшие с человеком изменения, трансформация переживаний, лежащих в основе его духовного творчества, — все это находит в речи не вторичное, а первичное проявление. Мы называем речь «инструментом»; дух и его инструменты не противопоставлены друг другу, а взаимно формируют друг друга, в предельном же случае сливаются в единое целое — чистую «языковость» (reine Sprachlichkeit). Впоследствии она становится фактором духовного творчества, находящим свое отражение в литературе. Замечательный труд Метте представляет собой весьма результативный опыт проникновения в эту сферу.

(3) Формирование новых слов и приватные языки (Privatsprachen). Формирование новых слов издавна считалось одной из речевых аномалий. Некоторые больные образуют единичные новые слова, тогда как иные продуцируют их в таких количествах, что создается впечатление, будто они сформировали собственный, приватный язык, совершенно недоступный нашему пониманию. Формируемые таким образом новые слова мы можем классифицировать согласно их происхождению:

1. Новые слова формируются вполне преднамеренно ради того, чтобы с их помощью описывать чувства или вещи, для которых в обычной речи слов не хватает. Эти наделенные автономной структурой «технические термины» отчасти совершенно оригинальны и этимологически неясны.

2. Новые слова — особенно в острых состояниях — формируются непреднамеренно. После окончания острой фазы и перехода в хроническое состояние больной сохраняет эти слова, используя их как вторичное средство обозначения. Одна из пациенток Пферсдорфа (Pfersdorfп), описывая некоторые из своих галлюцинаций, употребила словосочетание «смысловое оружие» («sinniiche Gewehre»). На вопрос о том, что же это значит, она ответила: «Эти слова пришли ко мне именно такими. здесь нечего объяснять». При острых психозах случается также, что известным словам придается измененный смысл. Больная сообщает:

«Как я уже говорила, некоторые слова я использую для выражения понятий. совершенно отличных от тех, которые они обычно выражают, — для меня они приобрели совершенно иной смысл, например, „паршивый» я преспокойно использую в смысле „храбрый, энергичный…», „говночист», жаргонное словечко для обозначения ассенизатора, было для меня понятием женского рода, чем-то вроде студенческой „уборщицы». Натиск идей был настолько силен, они сменялись с такой огромной скоростью, что я не успевала найти для них точных слов: поэтому я, словно малое дитя, лопотала слова собственного изобретения и придумывала названия по своему вкусу — например, „вуттас» значило „голубь»« (Forel).

3. Новые слова являются больному в форме «галлюцинаторного содержания». Как и в предшествующих случаях, эти странные, чуждые слова часто вызывают у больных чувство изумления. Именно таким образом Шребер «услышал» весь «фундаментальный лексикон» того, что он назвал «лучами» («Strahlen»). Он то и дело подчеркивает, что услышанные слова были ему прежде совершенно незнакомы.

4. Произносятся членораздельные звуки, которым сами больные, по-видимому, не придают никакого смысла. По существу, поскольку в данном случае смысловой компонент выпадает, о речевых структурах говорить уже не приходится. Сюда относятся, в частности, те «речевые остатки», которые улавливаются у больных с паралитическим слабоумием. Один из таких больных в течение последних недель перед смертью то и дело произносил только одно слово «мизабук».

Неологизмы представляют собой основной элемент приватного языка больных шизофренией:

Тучек (Tuczek) наблюдал за развитием такого языка как своего рода игры. имеющей своим источником радостную упоенность процессом перевода и определенную ловкость в обращении со словами. Это происходило совершенно осознанно, вне всякой связи с потребностью выразить то или иное бредовое переживание. У больных не было иного мотива, кроме гордости за свои тайные постижения и удовольствия, доставляемого успехом: «Вы только послушайте, как красиво все это звучит» Процесс формирования слов подвергался воздействию множества самых разнообразных принципов, но слова в конечном итоге стабилизировались: при этом была выказана высокоразвитая способность к запоминанию, так же как и несомненные творческие способности. Синтаксис остался немецким: перестройке подвергся только словарь.

(б) Литературное творчество душевнобольных

Больные, в меру своей образованности предающиеся литературному творчеству, в языке и письменной речи часто демонстрируют богатое рациональное содержание вперемешку с экспрессивными проявлениями, а в редких случаях — еще и своеобычную речевую продуктивность. Различаются следующие типы письма.

1. Язык и стиль в порядке, в письме отражается нормальное течение мысли. Аномально только содержание написанного: больные рассказывают о своих ужасных переживаниях, пытаются их разъяснить, выдвигают бредовые идеи. Письму этого типа, при всей его аффективной насыщенности, присущи рассудительность и сдержанность. К той же категории принадлежат описания, осуществленные больными, обретшими ясный ум после исцеления от психоза. Среди образцов, принадлежащих данной группе, обнаруживается множество интересных автобиографических описаний.

2. Ко второй группе относятся образцы письменной речи людей с аномальным развитием личности (кверулянтов, то есть «сутяг», и др.). Пишущий развивает свои бредоподобные идеи в самом естественном и связном, но в то же время экстравагантном, фантастичном, едком, фанатическом стиле. Описания собственных болезненных переживаний отсутствуют (ведь таким людям болезненные переживания вообще не свойственны), зато встречаются многочисленные выпады против психиатрических больниц, властей, врачей; авторы излагают идеи, касающиеся каких-то изобретений или исследований и т. п. Большинство опубликованных писаний больных относится именно к данной группе.

3. Реже мы сталкиваемся с писаниями, выдержанными в причудливой, странной манере, в ярком и выспреннем стиле и при этом в основном доступными нашему пониманию. В таких текстах мы не находим сообщений о переживаниях, преследованиях или иных обстоятельствах личного плана; больные развивают в них новые теории, новые космологии, новые религиозные системы, новые толкования Библии или универсальных проблем и т. д. Форма и содержание позволяют заключить, что у авторов имеет место шизофренический процесс. В изложении часто демонстрируется главная бредовая идея автора (он — Мессия, первооткрыватель и т. п. У-4. Писания этого последнего типа переходят в тексты совершенно хаотического содержания. Упорядоченность исчезает, мысль становится бессвязной, вместо этого возникает ряд причудливых мысленных образов В конце концов все становится совершенно непонятным: письмо сводится к иероглифическим знакам, разрозненным слогам, украшениям. Для обозначения внешних событий используются разнообразные Цвета-5. Последний тип — поэтическое творчество явных психотиков. Гаупп описал случай параноика, чей рассказ о собственной судьбе принял форму пьесы о душевнобольном короле Баварии Людвиге II. Это произведение стало для больного актом самоосвобождения, единственной ценностью за весь период его пребывания в лечебнице; в герое своей драмы он вновь обрел собственную природу. Курт Шнайдер опубликовал стихи молодого шизофреника, выражающие те жуткие изменения, которые происходили с его личностью и его миром. Самыми выдающимися, поистине потрясающими образцами творчества этого типа могут служить поздние стихи Гельдерлина.

Назад

«Феникс» выбирают, потому что:

Высокая статистика выздоровления

Согласно данным экспертов,
эффективность лечения в нашем центре
составляет более 80%

Лучшие условия и забота о пациенте

Наша клиника отвечает самым высоким
европейским стандартам сервиса

У нас работают только профессионалы

Наша команда — это лучшие из лучших в
своем деле. Свой опыт вам предлагают психиатры, психотерапевты, психологи, специалисты по реабилитации и т.д., имеющие огромный практический опыт и научные достижения

Доказательная диагностика

Установление диагноза на основе доказательной медицины в соответствии
с международными стандартами

Помогаем даже в «безнадежных»
случаях

Достижение выздоровления
при лечении хронических состояний
длящихся более 5 лет

Мы бережно храним ваши секреты

Конфиденциальность — один из главных
принципов нашей работы

С нами здоровье доступно

Цены на лечение соответствуют качеству
наших услуг и учитывают ваши возможности

Мы помогаем людям уже более 25 лет

Наша практика обширна, уникальна и проверена годами

ПатентыСвидетельстваЛицензия ЛРНЦДипломы

Наука на вашей стороне

Новейшие научные разработки
позволяют нам совершенствовать
методики лечения

Запись на прием
Консультация в клинике

Клиника работает с 9:00 до 21:00 с понедельника по субботу.

Консультация по Skype

Онлайн консультация через Интернет.

Пример: (863) 200-00-00
Пример: example@mail.ru
Дополнительно:
    

Поля отмеченные - (*) являются обязательными.

Я согласен на обработку моих персональных данных
x