8-800-333-43-24

звонок по России бесплатный

   +7 (863) 204-26-16

                   +7 (863) 267-48-15

     +7 (951) 490-24-60

Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Часть II. Понятные психические взаимосвязи

(«понимающая психология» — verstehende Psychologie)

В первой части настоящей книги мы рассмотрели отдельные явления психической жизни: доступные нашим представлениям данные субъективного опыта больного (то, что объединяется понятием «феноменология») и доступные непосредственному наблюдению события, которые, принимая форму отдельных случаев реализации тех или иных способностей, а также форму соматических симптомов или психологически значащих фактов, обнаруживаемых в экспрессивной жестикуляции и мимике, проявлениях внутреннего мира или творчестве, могут быть постигнуты объективно (данный круг событий психической жизни охватывается «объективной психопатологией»). В первой части наш основной интерес был сосредоточен на описании фактов; но в каждом отдельном случае неизбежно возникал вопрос о возможном источнике явления и его возможных связях. В последующих частях (второй и третьей) мы попытаемся выйти за рамки простого описания материала и показать, что именно известно нашей науке о взаимосвязях психических феноменов.

При этом мы будем продолжать придерживаться теоретического разграничения между субъективной психопатологией (феноменологией) и объективной психопатологией. Суть этого разграничения в данном случае сводится к следующему.

1. Осуществляя проникновение в сферу психического, мы посредством эмпатии (вчувствования), генетически понимаем, каким образом одно событие психической жизни проистекает из другого.

2. На основании многократно повторяющегося опыта мы обнаруживаем, что те или иные факты находятся в регулярной взаимосвязи, и это дает возможность их объяснения в терминах причинности.

Понимание того, как одни события психической жизни проистекают из других, называют также психологическим объяснением (psychologisches Erklдren). Этот термин, однако, не пользуется популярностью среди научно мыслящих исследователей, занятых только теми явлениями, которые доступны чувственному восприятию и могут быть объяснены в терминах причинности, и справедливо усматривающих в «психологическом объяснении» не более чем подмену их собственных усилий. Доступные пониманию психические взаимосвязи называют также внутренней причинностью (Kausalitдt von innen), тем самым указывая на наличие непреодолимой пропасти между собственно причинностью («внешней причинностью») и связями, устанавливаемыми в сфере психического и заслуживающими называться «причинными» только на правах аналогии. Понятные взаимосвязи будут рассмотрены здесь, во второй части, тогда как причинные взаимосвязи — в третьей части. Но вначале следует разъяснить основные отличия и отношения между ними с точки зрения нашей методологии.

(а) Понимание и объяснение

В естественных науках мы стремимся постичь только один вид связи — причинную связь. Наблюдая за событиями, осуществляя эксперименты и умножая примеры, мы приходим к формулировке определенных правил. На более высоком уровне мы устанавливаем законы; в физике и химии до известной степени удалось достичь идеала, состоящего в том, чтобы выразить законы причинности в математических уравнениях. Аналогичной цели мы стремимся достичь и в психопатологии Мы сталкиваемся с отдельными причинными связями, хотя все еще не умеем на их основании обобщать (это относится, например, к таким случаям, как связь между глазными болезнями и галлюцинациями). Мы обнаруживаем также общие правила (такие, как правило единообразного наследования: если в семье часто встречаются расстройства, относящиеся к группе маниакально-депрессивных психозов, то расстройства группы dementia praecox должны встречаться редко, и наоборот). Что касается законов, то они в нашей области устанавливаются лишь в порядке исключения (одно из таких исключений — закон, согласно которому не бывает прогрессивного паралича без сифилиса). Мы не умеем выражать отношения причинности в форме уравнений, как это делается в физике и химии: ведь такой подход предполагает обязательное представление наблюдаемого материала в количественных категориях, что противоречит чисто качественной природе предмета нашего исследования — событий психической жизни.

В естественных науках мы находим только причинные связи; что касается психологии, то здесь наша склонность к познанию нового удовлетворяется постижением связей совершенно иного типа. То, каким образом события психической жизни «проистекают» друг из друга, доступно нашему пониманию. Если на человека напасть, он сердится и защищается; если человека обмануть, он становится подозрительным. Эта связь нам понятна; наше понимание в данном случае — генетическое. Так мы понимаем реакции на те или иные переживания, развитие страсти, возникновение ошибки, содержание бреда или сна. Мы понимаем, как действует внушение; мы понимаем аномальную личность в ее существенных взаимосвязях; мы понимаем, как в течение жизни человека реализуется его судьба. Наконец, мы понимаем, как больной понимает себя и каким образом этот способ понимания самого себя становится фактором его психического развития.

(б) Самоочевидность понимания и конкретная действительность (понимание и истолкование)

Генетическое понимание обладает очевидностью, так сказать, в последней инстанции. Когда Ницше показывает, как осознание слабости, убожества и страданий порождает моральные требования и приводит к возникновению религий искупления (ибо воля слабой души к власти может быть вознаграждена только таким косвенным образом), мы всем своим существом чувствуем убедительную силу его аргументации. Она поражает нас как нечто самоочевидное и неопровержимое. Понимающая психология всецело строится на опыте подобного рода — то есть на непосредственно убеждающем переживании внеличностных, изолированных и доступных пониманию связей. Такая убежденность достигается в связи с опытом конфронтации с человеческой личностью, а не на основании индуктивных повторений такого опыта. Наше согласие принять эту очевидность обладает собственной убедительной силой и служит предпосылкой понимающей психологии — подобно тому как, признавая реальность собственных восприятий и причинных связей, мы закладываем предпосылки естественных наук.

Самоочевидность психологически понятной взаимосвязи не доказывает, что эта взаимосвязь действительно существует в каждом отдельном случае и, более того, что она существует вообще. Ницше убедительным образом связал друг с другом такие разные вещи, как сознание собственной слабости и нравственность, и применил это к частному случаю возникновения христианства; но это частное применение могло быть ложным, несмотря на корректность общего (в идеале — типичного) понимания данной взаимосвязи. Для каждого данного случая суждение о реальном существовании психологически понятной связи основывается не только на ее самоочевидном характере. Оно опирается прежде всего на объективный фактический материал (то есть на содержание, выражаемое средствами языка, на культурные факторы, на действия людей и характеристики их образа жизни, на их экспрессивную жестикуляцию и мимику), в терминах которого как раз и понимается данная связь. Но все объективные данные такого рода неполны, и наше понимание любого отдельного, частного, реального события в какой-то мере обязательно представляет собой истолкование, которое лишь в немногих случаях бывает относительно полным и убедительным. Мы понимаем лишь в той мере, в какой наше понимание внушается нам объективными данными каждого отдельного случая, то есть экспрессивной жестикуляцией и мимикой больного, его поступками, речевыми проявлениями, описанием собственного состояния и т. д. Правда, мы понимаем и такие психические взаимосвязи, которые абсолютно оторваны от действительности; но об их реальном существовании мы можем говорить лишь постольку, поскольку это позволяют нам объективные данные. Чем меньше объем этих данных, чем меньше они вынуждают нас понимать их в определенном смысле, тем больше мы истолковываем и меньше понимаем. Для того чтобы пояснить сказанное, сравним эти непосредственно понимаемые взаимосвязи с правилами причинности с точки зрения тех различий, которые наблюдаются между первыми и вторыми в их отношении к действительности. Правила причинности выводятся индуктивным путем и высшей точки своего развития достигают в теориях о фундаментальных принципах непосредственно данной действительности; отдельные случаи классифицируются согласно этим общим теориям. Что касается генетически понимаемых связей, то они являются идеальными, типическими связями; они самоочевидны и не выводятся индуктивным путем. Они служат не основой для разработки теоретических положений, а мерой каждого отдельного случая, который мы признаем более или менее понятным с точки зрения психологии. Если понятная связь встречается часто, это само по себе не дает оснований считать ее правилом. Распространенность связи ни в коей мере не пропорциональна ее очевидности. Индуктивным путем устанавливается частота, но не реальность существования связи. Например, связь между дороговизной продуктов питания и воровством понятна и подтверждается статистически. Но частота доступной пониманию связи между осенью и количеством самоубийств не подтверждается кривой динамики самоубийств, которая достигает своего пика весной. Это не означает, что понятная связь является ложной: ведь для того, чтобы установить подобную связь, достаточно бывает даже одного-единственного случая. То обстоятельство, что связь встречается достаточно часто, ничего не добавляет к нашим представлениям об очевидности данной связи; установление частоты служит совершенно иным задачам. К примеру, связи, представленные в поэтическом произведении, могут быть настолько убедительны, что мы понимаем их мгновенно, хотя они никогда прежде нам не встречались. Возможно, связи эти никогда не были реализованы; но, будучи по-своему идеальными и типичными, они характеризуются своей собственной очевидностью. Существует опасность обмануться и воспринять ту или иную понятную взаимосвязь как нечто, неотъемлемо присущее реальности — при том, что на самом деле эта взаимосвязь обладает лишь очевидностью отмеченного нами общего типа. Согласно Юнгу, «хорошо известно, что наличие связи почти невозможно спутать с ее отсутствием»; но мы хорошо знаем, что для реальных людей истинным может быть прямо противоположное.

(в) Рациональное понимание и понимание через вчувствование (эмпатическое понимание, einfьhlendes Verstehen)

Существует несколько разновидностей генетического понимания. Например, мысли могут быть понятны потому, что они проистекают друг из друга согласно правилам логики; в этом случае связи понимаются рационально (то есть мы понимаем сказанное). Но если мы понимаем, каким образом некоторые мысли происходят из настроений, желаний или страхов, — значит, мы понимаем связи в истинно психологическом смысле, эмпатически (или, иначе, мы понимаем говорящего). Рациональное понимание неизменно ориентирует нас на то, чтобы усматривать в психическом содержании совокупность чисто рациональных связей, понятных без помощи психологии. С другой стороны, эмпатическое понимание всегда ведет прямо к психическим взаимосвязям. РАциональное понимание — это лишь вспомогательное средство для психологии, тогда как эмпатическое понимание приводит нас к самой психологии. Таково наиболее очевидное различие между способами понимания; в дальнейшем мы осуществим и другую необходимую дифференциацию, пока же ограничимся обсуждением психологического понимания в целом.

(г) Границы понимания и безграничность объяснения

Мысль о том, что сфера психического предполагает понимание, а физический мир — объяснение в терминах причинности, должна быть признана поверхностной и ложной. Любое событие — независимо от того, происходит ли оно в физическом или психическом мире, — в принципе открыто для причинного объяснения; психические процессы также могут поддаваться такому объяснению. Для обнаружения причин не существует пределов; имея дело с событиями психической жизни, мы для любого из них ищем причину и следствие. Но для понимания везде существуют границы. Границы нашего понимания определяются всем тем, что может быть обозначено как субстрат сферы психического — особенностями конституции, закономерностями, согласно которым элементы психического содержания запоминаются или забываются, общей психической предрасположенностью в ее возрастном развитии и т. п. Каждая очередная достигнутая граница понимания — стимул для новой постановки вопроса о причинных связях.

Для того чтобы мыслить одновременно в психологических терминах и в терминах причинности, мы нуждаемся в элементах, которые могли бы быть восприняты как причины или следствия (в качестве причины может выступать, к примеру, событие соматической жизни, тогда как в качестве следствия — галлюцинация). Любое понятие из области феноменологии и понимающей психологии, будучи перенесено в сферу мышления причинно-следственными категориями, способно служить элементом объяснения в терминах причинности. Феноменологически целостные понятия — такие, как галлюцинация, тип восприятия и т- п-, — объясняются через соматические события. Сложные понятные взаимосвязи, в свою очередь, рассматриваются как элементы более сложного целого (например, маниакальный синдром со всем своим содержанием может рассматриваться как следствие мозгового процесса или эмоциональной травмы, вызванной смертью близкого человека и т- п.). Даже единство психологически понятных взаимосвязей, именуемое личностью, допустимо рассматривать в причинно-следственном плане как единицу или элемент, имеющий свои исходные причины, которые могут исследоваться, в частности, с точки зрения биологической генетики.

Пытаясь найти причины психических явлений, мы неизбежно мыслим о внесознательном субстрате феноменологически выделяемых элементов или понятных взаимосвязей, прибегая при этом к таким понятиям, как внесознательные диспозиции, предрасположенность, душевная конституция и внесознательные механизмы. Все эти понятия, однако, не поддаются расширению до уровня всеобъемлющих психологических

теорий, и мы можем использовать их только на правах полезных рабочих гипотез.

Любой акт понимания, относящийся к действительному событию психической жизни, непременно указывает на причинную связь. Но лишь понимание делает эту связь доступной для нас. Если помимо данных, полученных благодаря одному только пониманию, в нашем распоряжении нет ничего, что помогло бы нам установить эмпирические факты, дальнейшая спекуляция по поводу конструирования внесознательных связей становится бесполезной игрой (см. в связи с этим раздел о теориях). Если же у нас есть данные, полученные иным, помимо понимания, путем, важные причинные связи могут быть обнаружены просто как результат эмпирического исследования. С другой стороны, было бы ошибочно утверждать, что причинные отношения в психике одного человека могут быть эмпатически познаны другим человеком и что такая эмпатия приведет к открытию механизма причинности. Спекулятивная разработка внесознательных механизмов через эмпатическое понимание — это пустейшая трата времени; к сожалению, существующая специальная литература изобилует попытками такого рода. Понимание ведет к причинному объяснению не само по себе, а только в тех случаях, когда оно сталкивается с тем, что недоступно пониманию.

(д) Понимание и бессознательное

Итак, внесознательные механизмы мыслятся как нечто дополнительное по отношению к психической жизни. Они внесознательны в принципе и, значит, не поддаются верификации. Это чисто теоретические построения, используемые нами для проникновения во внесознательную сферу, — тогда как феноменология и понимающая психопатология имеют отношение к сознанию. Но ни с феноменологической точки зрения, ни с точки зрения понимающей психопатологии невозможно определить, где проходит граница сознания. В обеих областях постоянно осуществляется преодоление границ сознания, проникновение все дальше и дальше вглубь. Феноменология, среди прочего, занимается описанием не замеченных прежде видов психического наличного бытия, тогда как понимающая психология — выявлением в сфере психического все еще не обнаруженных взаимосвязей (к таким случаям относится, в частности, разработанная Ницше концепция моральных представлений как реакции на осознание людьми собственной слабости и ничтожества). Каждому психологу знакомо переживание того, как его собственная душевная жизнь постепенно наполняется светом, как он постепенно осознает в себе то, что прежде оставалось незамеченным, и как расширяются границы его «Я». Это осознаваемое благодаря феноменологии и понимающей психологии содержание не должно смешиваться с тем, что принадлежит собственно сфере бессознательного — то есть с тем, что, в принципе, относится к внесознательной сфере и не может быть замечено вообще. Бессознательное доступно нашим переживаниям только как прежде не замеченное, но не как внесознательное. Соответственно, в первом случае лучше говорить о незамеченном, тогда как во втором — о собственно внесознательном содержании.

(е) Ложное (фиктивное) понимание (Als-ob-Verstehen)

Одна из задач, традиционно принимаемых на себя психологией, обращать внимание сознания на то, что им обычно не замечается. Убедительность связанных с этим интуиции обусловливается тем, что при благоприятных обстоятельствах люди, когда-либо испытавшие одинаковые переживания и воспринявшие их как реальные, всегда смогут обратить на них внимание. Но некоторые события психической жизни не могут быть поняты на этом основании. Они не оставляют впечатления настоящих, неподдельных переживаний, замеченных сознанием post fac-tuni, — хотя мы верим, что в каком-то смысле они доступны пониманию. Например, Шарко и Мебиус обращают внимание на то обстоятельство, что сенсорные и моторные признаки истерии соответствуют представлениям больных об анатомии и физиологии (как правило, грубым и ошибочным); в результате признаки приобретают определенный понятный смысл. Но пока не удалось доказать, что эти представления сами по себе вызывают психические расстройства, — за исключением случаев, когда имеет место прямое внушение. В итоге признаки оказываются понятными только как результат воздействия какого-то события, происшедшего в сфере сознания. Неясно, является ли такое событие — оставшееся незамеченным и поэтому недоступное верификации — действительным источником расстройства, или оно служит лишь внешне подходящей, но по существу фиктивной характеристикой определенных симптомов. Фрейд описывает эти «как бы понятые» феномены («als ob verstandene» Phдnomene) в достаточно большом количестве, сравнивая при этом свою работу с работой археолога, интерпретирующего творения прошлого исходя из сохранившихся фрагментов. Единственное различие состоит в том, что если объект интерпретации археолога действительно некогда существовал, то в случае «как бы понимания» совершенно неясно, в какой мере о его объекте можно судить как о чем-то реальном.

Таким образом, сфера понимающей психологии расширяется по мере осознания незамеченного прежде материала. Неизвестно, способно ли «как бы понимание» проникнуть в область внесознательного. В общем случае мы не можем сказать ничего определенного о том, насколько полезно такое «как бы понимание» феноменов психической жизни; любые решения должны приниматься только для индивидуальных случаев.

(ж) Способы понимания в целом (духовное понимание, экзистенциальное понимание, метафизическое понимание)

Еще раз напомним о том, как выглядит осуществленная нами дифференциация:

1- Феноменологическое понимание и понимание экспрессивных проявлений. Первое — это наше внутреннее представление о переживаниях больного, вырабатываемое на основе того, что он нам сообщает. Второе — это наше прямое Неприятие психического смысла движений, жестов, мимики и общего физического облика больного. 2. Статическое и генетическое понимание. Первое охватывает отдельные психические качества и состояния (феноменологию), тогда «К второе — возникновение одних событий психической жизни из других, их Динамику в контексте мотивации, контрастного эффекта, диалектического столкновения (область понимающей психологии). 3. Генетическое понимание и объяснение. Первое — это субъективный, непосредственный охват психических взаимосвязей изнутри (в той мере, в какой подобный охват вообще возможен); второе — это объективная демонстрация взаимосвязей, следствий и Управляющих принципов, которые недоступны пониманию с помощью эмпатии и могут быть объяснены только в терминах причинности. 4. Рациональное и эмпатическое понимание. Первое по существу не является психологическим пониманием; это чисто интеллектуальное понимание рационального содержания психического мира человека (мы можем понять, например, логическую структуру той системы бредового мира, в рамках которой протекает жизнь данного больного). Второе — это собственно психологическое понимание душевного мира. 5. Понимание и истолкование. Мы говорим о понимании в собственном смысле в тех случаях, когда понятое находит свое полноценное выражение в жестах и мимике (экспрессивных движениях), высказываниях или поступках. Мы говорим об истолковании, когда в нашем распоряжении оказываются лишь немногочисленные отправные точки, позволяющие с достаточно высокой долей вероятности экстраполировать на данный случай те или иные взаимосвязи, уже известные нам и понятые нами на другом материале.

Эта дифференциация вполне достаточна для решения нашей непосредственной задачи — по возможности ясного понимания эмпирических фактов. На практике, однако, понимание то и дело соприкасается с чем-то более обширным, охватывающим собой все перечисленные разновидности. Поэтому нам необходимо указать на те более широкие сферы, в которых осуществляется процесс понимания.

(а) Духовное понимание. В объективном (не психологическом) смысле должно пониматься не только рациональное (логическое), но и любое другое содержание сферы психического, как-то: представления, образы, символы, потребности, идеалы. Для понимания человека недостаточно одного только выделения и репрезентации этих разрозненных элементов содержания; но пределы и условия психологического понимания прямо зависят от того, в какой степени психологу удалось с ними освоиться. Понимание перечисленных элементов имеет не психологическую, а духовную природу: это понимание той среды, в которой живет душа, того содержания, которое она постоянно имеет перед собой, которое она принимает, которому позволяет влиять на себя; только такое понимание открывает путь к постижению души как таковой.

(б) Экзистенциальное понимание. В акте понимания психических взаимосвязей мы наталкиваемся на границы, за которыми начинается то, что понять невозможно. Это непонятное для нас содержание мы, с одной стороны, можем рассматривать как внесознательное содержание психической жизни: как соматический субстрат (который мы должны принимать во всей совокупности его причинно-следственных связей); как материал исследования (то, чему мы сообщаем определенную форму); как возможность наличного бытия (которую мы либо пытаемся постичь, либо переживаем как неудачу познания). С другой стороны, недоступное пониманию является источником того, что может быть понято, и в этом смысле оказывается чем-то большим, нежели понимаемое, — «самопроясняющимся становящимся» (sich-erhellende Werdende), извлекаемым из безусловности экзистенции. Таким образом, если недоступное пониманию рассматривать как ограничивающий фактор, который подлежит каузальному исследованию, психологическое понимание превращается в эмпирическую психологию. Если же рассматривать недоступное пониманию как проявление возможной экзистенции, психологическое понимание становится не чем иным, как философским экзистенциальным озарением. Эмпирическая психология устанавливает, каким образом нечто существует и происходит; что касается экзистенциального озарения, то оно при посредстве возможного апеллирует к человеку как таковому. Смысл эмпирической психологии и экзистенциального озарения радикально различен, но психологическое понимание включает в себя как первую, так и второе в их неразрывной связи. Отсюда проистекает почти непреодолимое противоречие. В обоих случаях акт понимания предполагает и подразумевает присутствие чего-то такого, что недоступно пониманию; этот недоступный пониманию элемент, однако, имеет амбивалентную и гетерогенную природу. Без одного из двух аспектов (причинной «данности») доступное пониманию не обладало бы наличным бытием, тогда как без другого аспекта (самодовлеющей и безусловной экзистенции) оно утратило бы всякое содержание.

Когда мы говорим об анализе в терминах причинности, недоступное нашему пониманию содержание раскрывается в форме инстинктивных побуждений, фактов биологического (соматического) свойства и предполагаемых специфических внесознательных механизмов. Недоступное пониманию в одинаковой степени присутствует как в нормальной жизни, так и — принимая необычные, отклоняющиеся формы — в болезненных состояниях и процессах. В экзистенциальном же аспекте недоступное нашему пониманию содержание представляет собой свободу; последняя обнаруживает себя в принятии решений, не обусловленных навязанной извне волей, в постижении абсолютного смысла и в том фундаментальном переживании, которое относится к возникновению из эмпирической ситуации граничной ситуации — то есть той самой критической точки, в которой наше наличное бытие (Dasein) возвышается до «бытия самости» (возможности быть самим собой, Selbstsein).

Экзистенциальное озарение дает жизнь понятиям, которые полностью утрачивают свой смысл, как только мнимое психологическое знание начинает трактовать их как доступные — и поэтому относительные — типы наличного бытия. Но в сфере эмпирического исследования не существует ни свободы, ни той апелляции к свободе, которую дает нам философское экзистенциальное озарение: здесь нет серьезности абсолютного сознания граничных ситуаций, «последних» вопросов, ответственности, первоисточника (Ursprung). При посредстве понимающей психологии экзистенциальное озарение вступает в соприкосновение с тем, что превыше всякого понимания, с той исконной реальностью, которая кроется в возможности бытия самости и проявляет себя Через процессы памяти, внимания и обнаружения потаенного. Если мы будем трактовать это озарение как одну из более или менее обычных разновидностей психологии, это неизбежно приведет нас к ложным, неадекватным представлениям о его природе; то же произойдет, если мы Станем подводить под психологическое понятие экзистенциального озарения конкретные действия, типы поведения, инстинктивные побуждения и самих людей и в связи с этим рассматривать их в качестве фактов, аналогичных природным явлениям.

(в) Метафизическое понимание. Психологическое понимание набавлено на эмпирически переживаемое или экзистенциально свершенное. Метафизическое понимание направлено на смысл, выходящий за пределы переживаемого и свободно содеянного нами, на смысловую связь, в которую, по идее, включен и в которой хранится всякий ограниченный смысл. И факты, и свобода истолковываются метафизическим пониманием как язык некоего абсолютного бытия.

Это истолкование представляет собой не просто рациональное умозаключение — в этом случае оно было бы лишь пустой игрой, — а прояснение фундаментальных переживаний с помощью символов и идей. Созерцая неодушевленный мир, космос, пейзаж, мы на собственном опыте переживаем нечто, именуемое нами «душой». Сталкиваясь с живым, мы начинаем постигать множество целесообразных связей, а затем переходим к смутному ощущению всеобъемлющей жизни, посредством ряда свойственных ей форм реализующей себя как бездонный смысл. С человеком дело обстоит так же, как с природой: мы сталкиваемся с ним во всей полноте его эмпирических свойств и свободы. Для нас он представляет собой не просто некую эмпирическую действительность; в метафизическом понимании он, подобно любой иной действительности, обретает недоступный верификации смысл. Он не просто наполняется смыслом (как, скажем, дерево, тигр и т. п.); он обретает особый смысл как неповторимое в своем роде существо. Этот метафизический опыт постижения человека не является предметом психопатологической науки, но последняя может принести пользу в разъяснении фактической стороны процесса и тем самым — в очищении самого метафизического опыта. Например, в крайних проявлениях психозов можно усмотреть нечто символическое для человека в целом и понять их как искаженные и извращенные попытки осуществления и развития граничных экзистенциальных ситуаций, общих для всех нас; в больных обнаруживаются глубины, принадлежащие не столько их болезням как эмпирическим объектам исследования, сколько им самим как личностям, наделенным собственной историей. Кроме того, в психотической действительности мы сплошь и рядом сталкиваемся с содержанием, представляющим фундаментальные проблемы философии — такие, как пустота, тотальное разрушение, бесформенность, смерть. В рамках этой действительности крайние формы проявления человеческих возможностей сметают границы нашего укромного, спокойного, упорядоченного и ровного существования. Философ в нас не может не быть заворожен этой экстраординарной действительностью и не почувствовать, что в ней кроется источник все новых и новых вопросов.

Экскурс в область понимания и оценки. Все доступное пониманию предполагает существование неразрешенного напряжения. В сфере духовной это напряжение между правдой и ложью, в сфере экзистенциальной — между эмпирическим событием и свободой, в сфере метафизической — между тем, что внушает веру, и тем, что порождает страх (между любовью и гневом Божьим). В процессе понимания (в том числе психологического понимания) мы постоянно переживаем это напряжение: ведь наше понимание — это одновременно и оценка. Осмысленная человеческая деятельность сама по себе есть оценочная деятельность, и все то, что доступно непосредственному пониманию, окрашено для нас в позитивные или негативные цвета: иначе говоря, все доступное пониманию содержит в себе потенциал для оценочных суждений. С другой стороны, все то, что недоступно пониманию, мы оцениваем не как таковое, но только как средство и условие нашего понимания. Так, например, расстройство памяти, понимаемое нами как целенаправленное вытеснение, мы оцениваем негативно, тогда как физиологические механизмы памяти мы воспринимаем просто как инструмент.

Научный подход предполагает необходимость абстрагироваться от любых оценочных суждений ради достижения истины. Но такая беспристрастность возможна для эмпатического понимания не в том же смысле, что и для причинного объяснения. Познание понятого также требует беспристрастного подхода. О беспристрастности имеет смысл говорить в том случае, если нам удалось показать, что наше понимание характеризуется адекватностью, многосторонностью, открытостью и критическим осознанием собственных границ. Оценки, даваемые любовью и ненавистью, подгоняют процесс понимания, но только отвлекаясь от них мы приходим к той ясности понимания, которая равнозначна знанию.

Пытаясь понять конкретный случай, мы неизбежно используем оценочные суждения и тем самым затрудняем себе путь к научному пониманию: ведь когда имеешь дело с людьми, любая отдельно взятая понятная связь сразу же оценивается положительно или отрицательно. Это происходит потому, что доступное пониманию непременно предполагает какую-то оценку. Правильно понять — значит оценить; правильно оценить — значит, в конечном счете, понять. Соответственно, любой акт понимания содержит в себе, с одной стороны, обнаружение факта, потенциально свободного от оценок, и, с другой стороны, апелляцию к нашим оценочным суждениям. Корректного понимания достичь трудно, оно встречается редко; поэтому наша оценка других людей обычно бывает неверна и зависит от случайных обстоятельств и эмоциональных импульсов. Каждому нравится, когда его оценивают благожелательно; соответственно, благожелательная оценка побуждает его чувствовать себя правильно понятым. В обыденной речи понимание и положительная оценка стали синонимами. Когда людей оценивают отрицательно — особенно при разоблачающих обстоятельствах, — они почти всегда считают себя жертвами непонимания и считают, что как раз их понять особенно сложно.

Правда, существует идея объективной оценки, то есть такого понимания, которое находится в непреложной связи с корректной оценкой. В этом случае констатация понимания была бы идентична осуществлению окончательной адекватной оценки. Но это всего лишь теоретически возможное совпадение. Понимание с одинаковым успехом может связываться со взаимно противоположными оценочными суждениями (так, Ницше всегда понимал Сократа одинаково, но оценивал его то положительно, то отрицательно). Чем больше мы углубляемся в то, что доступно нашему пониманию (при условии, что мы ограничиваемся одним только пониманием), тем больше в нем обнаруживается внутренней противоречивости, двусмысленности, тем менее однозначным становится наше отношение.

(з) Психологически понятное в пространстве между доступной пониманию объективностью и тем, что не может быть понято

На границе доступного психологическому пониманию мы сталкиваемся с чем-то таким, что само по себе не может быть генетически понято, но служит предпосылкой для психологического понимания. Обобщая, мы можем утверждать следующее:

При описании взаимосвязей, которые можно постичь генетически, Мы всегда: (1) предполагаем наличие духовного содержания, которое само по себе не принадлежит сфере психологии и может быть понято без помощи психологии; (2) воспринимаем экспрессивные проявления внутренних смыслов; (3) вырабатываем представление о непосредственном переживании, которое в феноменологическом плане не поддается редукции и может быть изложено только в статической форме, как некий комплекс данных.

Не может быть психологического понимания без эмпатического проникновения в содержание (символы, формы, образы, идеи), без умения видеть экспрессивные проявления и сопереживать. Все эти сферы в которых сконцентрированы объективные значащие факты и субъективный опыт, составляют материал для понимания. Понимание может иметь место лишь постольку, поскольку они вообще существуют. Благодаря нашему генетическому пониманию они способны объединяться в целостный постижимый контекст.

Этими субъективными и объективными положениями, однако, область психологического понимания не ограничивается. Напротив: (1) едва ли возможно говорить о содержании, не задумываясь о той психологической действительности, для которой оно существует; (2) мы вряд ли способны заметить экспрессивные проявления, не понимая действующих мотивов; (3) наконец, мы вряд ли можем приступить к феноменологическому описанию чего бы то ни было, не столкнувшись с самого же начала с доступными психологическому (генетическому) пониманию, полными внутреннего смысла связями.

Психологическое понимание действует там, где имеется некая совокупность фактов. Оно сталкивается с недоступным пониманию, которое либо принимает форму внесознательных механизмов, либо укоренено в самой экзистенции человека. Когда понимание стремится к исследованию причин, это само по себе неизбежно подразумевает исследование внесознательных соматических механизмов; с другой стороны, невозможно говорить о внесознательных механизмах, не имея в виду чего-то реально понятого (или потенциально доступного пониманию) и лишь в своей граничной области вызывающего к жизни идею такого рода механизмов. Когда понимание стремится постичь и осветить экзистенцию как некую возможность и, таким образом, призвать человека вернуться к самому себе, оно затрагивает содержащийся в самой экзистенции глубинный источник свободы; без этого все доступное пониманию утрачивает свою глубинную основу и соотнесенность с личностным началом в человеке, становится бесполезным и пустым. Но экзистенция способна проявляться только в доступных пониманию (интеллигибельных) формах; только таким образом она может достичь самоосуществления.

Каким же образом должен действовать исследователь, придерживающийся принципов понимающей психологии? Все начинается со всеобъемлющего интуитивного понимания; за ним должен последовать анализ, с одной стороны, экспрессивных проявлений, психического содержания и феноменологических аспектов и, с другой стороны, внесознательных механизмов; при этом потенциальные возможности, скрытые в экзистенции, отмечаются как эмпирически недостижимая глубинная основа. В итоге этого анализа фактов и значений исследователь приходит к обогащенному пониманию всех взаимосвязей. В применении к конкретному случаю результаты подвергаются тщательному анализу» процедура в целом повторяется, понимание постоянно углубляется благодаря продолжающемуся накоплению объективных данных, переплетенному с новыми интуициями относительно целого, что, в свою очередь, ведет к постепенному совершенствованию анализа.

Итак, наше психологическое понимание пребывает, если можно так выразиться, в пространстве между, с одной стороны, объективным фактическим материалом, явлениями пережитого опыта и предполагаемыми внесознательными механизмами и, с другой стороны, спонтанной свободой экзистенции. Мы можем вообще отрицать существование объекта психологического понимания и утверждать, что предметами эмпирического исследования служат только события психической жизни в их феноменологическом аспекте, психическое содержание, экспрессивные проявления, внесознательные механизмы, — тогда как возможная экзистенция относится к сфере философии. Но с таким разделенным на части пространством очень трудно справиться. Большая часть нашего психологического видения и мышления исчезнет в этом пространстве без следа, и о фактах и фундаментальных основах человеческого бытия можно будет судить вновь только при условии повторного возвращения к понимающей психологии. Но понимающая психология всегда находится в равновесии между этими двумя областями, она неразрывно связана с ними обеими, и никакое представление о ней не будет полным без учета данного обстоятельства.

Таким образом, понимающая психология не замыкается сама в себе. В противном случае она превратилась бы либо в эмпирическую психологию, озабоченную постижением феноменологического аспекта событий психической жизни, экспрессивных проявлений, психического содержания и внесознательных механизмов, либо в чисто философское экзистенциальное озарение.

Психологическое понимание служит психопатологии лишь постольку, поскольку делает эмпирические реалии видимыми и способствует развитию нашей наблюдательности. Когда я стремлюсь что-то понять, я спрашиваю себя: каковы факты, с которыми я сталкиваюсь, что я могу еще обнаружить, где пределы моего понимания? Промежуточное бытие понимающей психологии должно постоянно подтверждаться как через объективацию явлений психической жизни, так и через обнаружение пределов понимания.

Благодаря такому промежуточному статусу нашего понимания мы Можем пролить определенный свет на старую проблему связи души с Духом и телом. В духе мы усматриваем значащее, осмысленное содержание, с которым душа соотносится и которое ею движет. В теле мы усматриваем наличное бытие души. Сама душа, по-видимому, остается для нас непостижимой; мы либо исследуем ее как нечто, обладающее физическим существованием, либо пытаемся понять ее содержательную сторону. Но, подобно тому как соматическая сфера в целом не исчерпывается совокупностью феноменов, доступных исследованию чисто биологическими методами (поскольку простирается вплоть до телесно-душевного единства экспрессивных проявлений), сфера духа также одушевлена, неразрывно связана с душой и основана на ней.

Мы слишком ограничим свое видение реальности, если будем рассматривать душу только с точки зрения соматических экспрессивных проявлений, без учета ее посредствующей функции. Экспрессия — лишь одно из измерений, в которых душа проявляет себя; душа не есть замкнутое в себе целое и может быть понята только в связи с тем, что не находит экспрессивного проявления.

Душа есть предметно мыслимый коррелят метода психологического понимания. Душа может отступать на задний план, и тогда предметом нашего внимания оказываются либо внешние аспекты психической реальности (феноменология, экспрессия, содержательные элементы), либо обусловливающие ее факторы (соматическая сфера и экзистенция). Понимающая психология раскрывает нам связь между доступным пониманию и непонятным.

Такое промежуточное положение души обусловливает невозможность для генетического понимания замкнуться в собственных рамках и удовлетвориться тем, что может оставить ложное впечатление окончательного и полного знания целого. Любой акт понимания — это особый тип апперцепции, приподнимающий завесу над действительностью человека. Но это не метод, позволяющий в полной мере познать отдельного человека и человеческую природу в целом. Поэтому любая понимающая психология неполна.

(и) Задачи понимающей психопатологии

Перед понимающей психопатологией стоят две основные задачи. Во-первых, мы стремимся к расширению пределов нашего понимания, вплоть до самых необычных, отдаленных и на первый взгляд непостижимых взаимосвязей (например, при половых извращениях, инстинктивной жестокости и т. д.). Во-вторых, мы стремимся обнаружить доступные единообразному пониманию связи в таких психических состояниях, при которых в качестве обусловливающего фактора выступают аномальные механизмы (к ним относятся, например, истерические реакции). В первом случае речь идет о понимании чего-то такого, что кажется патологическим или в своем роде уникальным, но ни в коем случае не чуждым всему тому, что доступно пониманию; специально акцентируется лишь особая природа понимания. Во втором случае речь идет о том, чтобы распознать аномалии в осуществлении связей, которые сами по себе обычно вполне понятны и ни в коей мере не принадлежат к числу необычных или уникальных. Здесь специально акцентируются аномальные внесознательные механизмы. Доступ к последним, однако, МЫ можем получить только через понимание.

Данному комплексу вопросов посвящены две главы. Тема первой «что» в понятных взаимосвязях. Рассматриваются сами понятные связи; аномалия скрыта в природе того, что должно быть понято. Тема второй главы — «как» в понятных взаимосвязях: каким образом эти взаимосвязи осуществляются при посредстве внесознательных механизмов. Здесь аномальный момент кроется в самих механизмах. Последние не могут быть поняты как таковые; они составляют лишь основу для специфического проявления того, что нуждается в понимании.

Последующие главы посвящены двум фундаментальным свойствам того, что доступно пониманию: (1) доступное пониманию понимает себя само; речь идет, в частности, о рефлексии над самим собой (Selbstre-flexion), одним из проявлений которой может считаться отношение больного к своей болезни; (2) все доступное пониманию внутренне взаимосвязано в каждой личности. Совокупность психологически (генетически) понятных взаимосвязей составляет то, что мы называем личностью или характером. Этому феномену посвящена последняя глава.

Для большей ясности обобщим сказанное еще раз. В понимающей психологии приложение непосредственно воспринятых и со всей очевидностью понятых связей к отдельно взятому случаю никогда не приводит к однозначному дедуктивному доказательству, но в лучшем случае — к результатам, характеризующимся определенной степенью вероятности. Понимающая психология не может применяться механически, на правах науки, имеющей всеобщее значение; каждый отдельный случай требует новой личностной интуиции. «Истолкование является наукой только в своей глубинной основе; в прикладном аспекте это всегда искусство» (Блейлер).

Назад

«Феникс» выбирают, потому что:

Высокая статистика выздоровления

Согласно данным экспертов,
эффективность лечения в нашем центре
составляет более 80%

Лучшие условия и забота о пациенте

Наша клиника отвечает самым высоким
европейским стандартам сервиса

У нас работают только профессионалы

Наша команда — это лучшие из лучших в
своем деле. Свой опыт вам предлагают психиатры, психотерапевты, психологи, специалисты по реабилитации и т.д., имеющие огромный практический опыт и научные достижения

Доказательная диагностика

Установление диагноза на основе доказательной медицины в соответствии
с международными стандартами

Помогаем даже в «безнадежных»
случаях

Достижение выздоровления
при лечении хронических состояний
длящихся более 5 лет

Мы бережно храним ваши секреты

Конфиденциальность — один из главных
принципов нашей работы

С нами здоровье доступно

Цены на лечение соответствуют качеству
наших услуг и учитывают ваши возможности

Мы помогаем людям уже более 25 лет

Наша практика обширна, уникальна и проверена годами

ПатентыСвидетельстваЛицензия ЛРНЦДипломы

Наука на вашей стороне

Новейшие научные разработки
позволяют нам совершенствовать
методики лечения

Запись на прием
Консультация в клинике

Клиника работает с 9:00 до 21:00 с понедельника по субботу.

Консультация по Skype

Онлайн консультация через Интернет.

Пример: (863) 200-00-00
Пример: example@mail.ru
Дополнительно:
    

Поля отмеченные (*) являются обязательными.

Наши специалисты свяжутся с Вами в течении 1 часа

x