8-800-333-43-24

звонок по России бесплатный

   +7 (863) 204-26-16

                   +7 (863) 267-48-15

     +7 (951) 490-24-60

Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Третья часть. Общие соображения о наследственных девиантах, о хроническом бреде и периодических формах помешательства. Первая лекция. Общие соображения о помешательстве наследственных девиантов.

Господа!

В последние годы умами специалистов, изучающих психические заболевания, овладели новые веяния. Психиатры всех стран ставят перед собой новые вопросы, спорят и ищут новую ориентацию. Повсюду признается необходимость добиться общего взаимопонимания и эта потребность в достижении согласия безусловно оправдана — не только избыточностью классификаций и обозначений болезней, но и разногласиями в понимании терминов: одно и то же слово истолковывается по-разному не только в различных странах, что еще можно объяснить языковыми барьерами, но и в пределах одной страны.Mendel в своем «Учебнике мании» напоминает в связи с этим, что на Конгрессе немецких психиатров в 1873г в Висбадене не удалось достичь единства даже в отношении такого понятия как мания; такие же разночтения сохраняются и в недавних работах Schule и Krafft-Ebing. У нас, уже в нынешнем году, дискуссия о наследственном помешательстве, проведенная в Медико-психологическом обществе, дала сходную картину. Призывы найти единую платформу раздаются повсеместно. Среди этих похвальных тенденций можно, правда, услышать и голоса ретроградов, сторонников мономаний, диатетических, туберкулезных, раковых, ревматических и прочих психозов, но они напрасно выступают перед нами со своими блестящими вариациями на давно дискредитировавшие себя темы: они уже не привлекают к себе внимания слушателей. Происходит это, господа, потому, что все мы поняли, что теории занимают лишь подчиненное место в изучении болезней, что они ценны лишь постольку, поскольку основываются на прямом исследовании больного и что клиника — единственное место, где различные мнения имеют шанс встретиться.

Дебаты о наследственном помешательстве, начатые в Медико-психологическом обществе, заставляют меня вернуться к некоторым ключевым моментам спора: их необходимо уяснить себе и сформулировать как можно четче.

Проблема, обозначенная Falret как «физические, умственные и моральные признаки наследственного помешательства», рассматривалась с самого начала в двух аспектах: клиническом и причинном, этиологическом. В то время как большинство членов Общества обнаружили согласие относительно факта существования самой группы наследственных больных, обладающих общими для всех признаками, нами уже названными (врожденная патология характера с дисгармонией психических функций; навязчивые и импульсивные расстройства, задержки психических актов, ингибиторные феномены в психике; скоротечное развитие психоза), в отношении причин этого состояния развернулись бурные дискуссии. Falret, убежденный сторонник идей Morel, настаивает на наследственном происхождении данного состояния и предлагает называть его наследственным помешательством.

Вы знакомы, господа, с учением Morel. Основным его постулатом является положение о передаче психических заболеваний потомкам и прогрессирующем утяжелении их из поколения в поколение. Так, родители, отличавшиеся лишь чрезмерностью психических реакций, дают жизнь истерикам, эпилептикам, ипохондрикам — то есть, больным с большими неврозами; эти последние производят на свет душевнобольных, которые, в свою очередь, имеют потомством имбецилов и идиотов, неспособных, в этой последней инстанции, к деторождению (naturamedicatrix, природа лечит). Такова изначальная и, надо сказать, в немалой части случаев подтверждаемая жизнью концепция Morel, позволившая ему выдвинуть само понятие наследственного помешательства. В состоявшейся дискуссии гг. Cotard, Christian, Bouchereau заметили, во-первых (и мы прежде также говорили об этом), что наследственность как причина болезни доминирует при всех психических заболеваниях и определение «наследственный» может быть отнесено, в сущности, ко всем видам помешательства. Оно плохо выбрано поэтому для обозначения одной его разновидности — даже если наследственное влияние при ней выражено в большей мере, что пока не доказано. С другой стороны, они напомнили о случаях, при которых, в отсутствие всякой семейной отягощенное™, больные обнаруживали все симптомы так называемого наследственного помешательства: вот, говорили они, наследственные больные без наследственности — нанося таким образом, прошу прощения, удар ниже пояса по всей морелевой концепции.

Что касается нас, то мы охотно принимаем термин «помешательства у наследственных больных», предлагая однако уточнение: «у наследственно-вырожденных больных», или «наследственных девиантов». Нам кажется, что оно способно помирить многих спорщиков. Нам представляется также, что понятие « наследственное помешательство» должно быть оставлено в научном обиходе, так как многие исследования данной группы больных были выполнены под этим наименованием.

С другой стороны, и это сразу надо признать, наследственность в группе наследственных девиантов действительно является важнейшим причинным фактором болезни. Я имею в виду здесь не только прогрессирующую, утяжеляющуюся от поколения к поколению морелевскую передачу, но и наследование не меняющихся при трансмиссии сквозных симптомов. Последнее встречается намного чаще, чем принято думать — в особенности оно характерно для эпизодических синдромов, этих столь необычных феноменов, являющихся истинными психическими стигмами, клеймами наследственного вырождения.

Я уже имел возможность рассказать вам о случае ономатомании (навязчивое припоминание слов), когда больная одновременно испытывала страх соприкосновения с различными предметами (deliredutoucher). Отец этой больной тоже много лет страдал навязчивым поиском слов: тревога его возрастала при этом настолько, что мать и дочь оставляли все свои дела и начинали произносить слова одно за другим или читать вслух словарь, пока не наталкивались на слово, которое он искал: никто не ложился спать, пока это не было сделано.

Я рассказывал также о ночном навязчивом мудрствовании у отца, прямо передавшемся дочери, которая при усилении расстройств умоляла мужа «послушать ее, что он и вынужден был делать — иной раз с шести вечера до трех-четырех часов ночи.

Некоторые из вас видели в отделении 28-летнего служащего, страдающего ониоманией, то есть, навязчивым стремлением делать покупки. Он с детства отличался склонностью сорить деньгами — к 20-ти годам это влечение стало у него непреоборимым Он покупал без всякой надобности куски материи, драгоценности, мебель: растратил целое состояние, но не переставал делать это. Купленное он нес в ломбард, выкупал и закладывал снова. Сделав необходимые закупки на рынке, не мог остановиться: это была птица в неимоверных количествах, мешки овощей, провизия всякого рода — тем, что он каждый раз приобретал, можно было загрузить целую телегу, и он вынужден был просить кого-нибудь помочь отвезти все это до дома; между тем, предназначалось оно для двух человек и, чтобы съесть все купленное, он называл к себе многочисленные компании. В следующий раз он возвращался домой нагруженный различной мебелью. Стоило ему задержаться случайно у какой-нибудь лавки, как он становился жертвой своего безрассудного азарта. «С этим нельзя бороться, говорит он, я не могу уговорить себя не делать этого, я в отчаянии, но не в силах совладать с собою.» В конце концов он начал мошенничать, чтоб иметь возможность утолять неодолимую страсть и далее. Его отец также был совершенно неуравновешенным типом и ониоманом. Он покупал без конца самые различные предметы, коллекционировал их, продавал или раздавал в виде подарков: мебель, драгоценности, продукты питания и т. д.. Наконец, бабка по отцу, лечившаяся в течение нескольких лет в психиатрической больнице в Бонневале, также была ониоманкой. Эта покупала всю жизнь и все в огромных количествах — пришлось ограничить по суду ее дееспособность. Она покупала и выбрасывала приобретенное. Некие рабочие заметили час, когда она освобождается от купленного, и начали подбирать за ней: цыплят, целые рыбины, овощи и т. д.. Обнаружив это, она стала расставаться со своими приобретениями в местах общего пользования. Вы найдете детали этого наблюдения в прекрасной диссертации д-ра Legrain, посвященной бреду наследственных девиантов.

Другой больной, с сексуальной аномалией, уже украв одну рубашку, входит в комнату, где сушится белье, и не может противостоять соблазну, который вызывает у него висящая здесь женская сорочка. Он должен во что бы то ни стало овладеть этой вещью. Он надевает ее, испытывает при этом самые сладостные ощущения, ложится спать с ней и, если вы предложите ему взамен самую красивую женщину на свете, он ни за что с этой сорочкой не расстанется. Он женат — жена застала его в подобном облачении, занимающегося онанизмом. Его уже дважды судили за кражу женского белья. Так вот, мать этого больного, повторяя в этом известного любителя белых фартуков, не может смотреть на красные ленты без неодолимого желания немедленно схватить их. В день бросания рекрутского жребия, когда новобранцы украшают такой тесьмой шляпы, она бывает очень беспокойна, ходит за ними по пятам, выпрашивает ее и при первой же возможности срывает с головных уборов.

Сегодня мы посмотрим с вами сорокалетнего административного служащего, страдающего тиками лица и давними чередующимися состояниями экзальтации и депрессии; в настоящее время он жалуется на страх больших пространств, навязчивые сомнения и страх прикосновения. Мать его, болеющая дрожательным параличом, обнаруживает тот же страх физического контакта — особенно с медью, деньгами и собаками: под влиянием этих переживаний она без конца все моет и перестирывает.

Вы увидите девочку 10-ти лет, подверженную приступам непроизвольного смеха, она так же принудительно онанирует, хотя очень хочет не делать этого; у нее имеются и суицидальные тенденции. Ее мать тоже страдает непроизвольным смехом и плачем, она одержима страхом перед огнем, к ней является непреодолимое желание писать часами подряд лишенные внутренней связи сочинения — она силится, но не может остановиться; дважды она, без видимой причины, пыталась наложить на себя руки.

Morel, не придававший такой передаче болезненных состояний большого значения, сообщает вместе с тем несколько аналогичных случаев. Я напомню один из них. Речь идет о больной, страдающей страхом соприкосновения, особенно — с животными. «Услышать, даже издалека, лай собаки было достаточно, чтоб совершенно вывести ее из себя, но вид собаки или кошки вызывал у нее нервный приступ; она не взялась бы погладить их ни за какие деньги на свете.» И далее добавляет: «Она рассказала мне, что отец ее, умерший десять лет назад, в детстве отличался мрачностью характера и в последующем временами впадал в своего рода оцепенение, которое длилось у него по нескольку месяцев: в таких состояниях он ходил повсюду с женой, держась, как ребенок, за ее одежду, — совсем как делала это потом сама больная, когда цеплялась за своего мужа; наконец, отец ее тоже как огня боялся собак и кошек». Можно ли оспаривать факт наследственной передачи со столь, я осмелюсь сказать, характерной фабричной маркой? Наглядность подобных случаев исключает у меня на этот счет всякие сомнения.

Излагая свои соображения, г. Cotard особенно настаивал на значении перенесенных в детстве заболеваний. Я уже имел случай говорить вам об активной роли, которую играют у некоторых больных перенесенные в раннем возрасте лихорадочные болезни: брюшной тиф, сыпные лихорадки; иногда они совершенно меняют психическое состояние ребенка, что легко объяснить, зная работы Fritz (Symptomesspinauxdanslafievretyphdide, 1863), Roger и LJamaschino (Recherchesanatomo-pathologiquessurlaparalysiespinale delenfance, 1874); Westphal и Vulpian — о мозговых осложнениях оспы и Landouzy (Desparalysiesdanslesmaladiesaigues, 1866), которые сообщают о тенденциях детских параличей принимать гемиплегическую, то есть, церебральную, форму. Cotard предполагает, что картина вырождения вызывается ранним перенесением таких заболеваний, наследственности же отводит роль предрасполагающего фактора. Чтобы вы лучше поняли его мысль, напомню, что взрослый человек, оглохнув, не обнаруживает иной патологии, кроме расстройства слуха, но глухота у ребенка может дать глухонемоту: одна и та же причина, в зависимости от возраста заболевшего, приводит к совершенно различным последствиям. Но г. Cotard все время имеет в виду физические симптомы — к психическим стигмам его рассуждения применимы мало; они обнаруживаются уже в самом раннем возрасте, до того как предыдущее развитие могло как-то на них сказаться: все эти навязчивости, импульсивные влечения, сексуальные перверзии — могут быть объяснены лишь изначальным предопределением. У одного из наших больных уже в возрасте 4-5 лет воспоминание о морщинистом лице старой женщины или о ее ночном колпаке вызывало эрекцию; в других случаях это может быть столь же непреодолимое влечение к поджогам, кражам, страх соприкосновения с различными предметами и т. д.. Надо признать поэтому существование иных причин, кроме перенесенных в раннем возрасте органических заболеваний головного мозга, и подняться в поисках их к истокам семейного предрасположения больного.

Г-н Christian выступил с очень интересными замечаниями о влиянии биопатологического состояния родителей в момент зачатия ребенка.

Наконец, г-н Bouchereau настаивал на большом значении внутриутробных болезней плода в развитии клиники вырождения.

Обобщая различные мнения, высказанные на состоявшейся дискуссии относительно причин психического вырождения, можно сказать, что вопрос этот был рассмотрен здесь достаточно разносторонне.

По г-ну Falret наиболее важны наследственные факторы; г. Christian обращает особое внимание на состояние родителей в момент зачатия; г. Bouchereau настаивает на роли патологии беременности; наконец, г. Cotard возлагает всю вину на болезни раннего детского возраста. Мы, со своей стороны, признавая все эти этиологические факторы, не можем не придавать особого значения наследственным влияниям. Те же соображения лежат в основе возражений против обозначения этой группы больных как наследственных — возражений, которые, на наш взгляд, отчасти снимаются прибавлением слова «девиантов».

Прежде чем перейти к разбору критики, которой г. Falret подверг понятие помешательства у наследственных больных, или, как мы их определяем, наследственных девиантов, необходимо остановиться на недостатках доктрины Morel, которые во многом предопределили аргументацию г-на Falret. Мы многим обязаны Morel и его исследованиям наследственных больных, но надо откровенно признать и то, что этот выдающийся ученый иногда входил в противоречие с наблюдаемыми в клинике фактами. Так, он создал понятие эмоционального бреда и придал ему значение отдельного заболевания — с чертами, свойственными наследственному помешательству. Его описания этих больных в высшей степени характерны, они все, без какого-либо насилия со стороны классификатора, вписываются в рамки помешательства наследственных девиантов. Можно ли, с другой стороны, признавать в качестве независимой формы его ипохондрическое помешательство, которое он ставит рядом с эпилептическим и истерическим, рассматривая ипохондрию как невроз — такой же, как эпилепсия и истерия? На самом деле, ипохондрики Morel являются, в большинстве своем, не кем иным как наследственными девиантами или больными хроническим бредом. Ипохондрический бред — одна из форм бреда таких больных, она дополняет собой другие его разновидности: меланхолическую, мистическую, эротическую, экспансивную и т. д., обнаруживая, при клиническом различии, одни и те же общие черты возникновения бредовых расстройств и их течения.

Вот наглядный пример этого рода.

Несколько дней назад я имел случай осмотреть молодую даму, направленную мне г-ном Мержеевским, известным эрудитом, профессором Петербургского университета. Больная, по натуре своей весьма эмоциональная особа, рассказала мне, что некоторое время назад, после внезапной смерти друга, в состоянии которого ничто не предвещало печального исхода, она вообразила, что и она тоже может скончаться столь же скоропостижным и неожиданным образом. Она считает, что заражена широким лентецом, и уже прошла курс назначаемого в таких случаях лечения. Она роется в медицинской литературе и строит собственные, более или менее экстравагантные, теории на этот счет. Более всего она озабочена биением сонной артерии и без конца проверяет правильность ее ритма.

Эта артерия, расположенная на боковой поверхности шеи, будто бы полна Жизненных сил и является гарантом ее существования. Одновременно с ипохондрическими переживаниями у нее расстроился сои, она подавлена, временами охвачена сильным страхом и тревогой, жалуется на сердцебиения. Таковы самые заметные проявления ее болезни — те, о которых сообщают ее родственники, расположенные видеть только их и отвечающие заведомо отрицательно на все другие вопросы доктора. Но если настаивать, удается воссоздать более полную и не лишенную интереса историю этого заболевания. (Вопросы о членах семьи вызвали со стороны родственников еще большую настороженность: мы вынуждены были задавать их вскользь, но успели все же выяснить, что отец больной был много старше матери и страдал заметным головным тиком.)

Сама больная в возрасте 12-ти лет уже отличалась необычной совестливостью и педантичностью. Она жила в большом поместье в сельской местности и давала медицинские консультации крестьянам близлежащих деревень, черпая свои познания в гомеопатическом справочнике. Когда больные выздоравливали, все было прекрасно, но если болезнь пациента затягивалась, наша юная гомеопатка начинала тревожиться, обвиняла себя в неверно назначенном лечении, относила на его счет все, что случалось с больными дурного, и приходилось звать местного врача, чтоб он перенял у нее больного. В это же время она увлеклась всеобъемлющими метафизическими проблемами, ставила перед собой вопросы о происхождении мира, о Боге, Троице, Иисусе Христе и т. д.. Если в монотонных, утомительных разговорах с собой ей не удавалось найти удовлетворяющего ее ответа на ею же поставленные вопросы, она делалась возбуждена, полна тревоги и отчаяния, чувствовала, что на нее что-то давит, сердце стучит с удвоенной силой, была готова упасть в обморок. Этим ее расстройства не ограничились — некоторое время спустя появились словесные навязчивости, ругательства и проклятия вроде слов: «свинья», «дьявол», «проклятый». Они вмешивались в ход ее мыслей, слово «свинья» особенно навязывалось ей на ум, когда она по утрам причащалась; крайне суеверная, она очень расстраивалась по этому поводу и ждала несчастий. Она и теперь находится под живым впечатлением от волнения, которое тогда испытывала, глаза ее наполняются слезами, когда она об этом рассказывает. У нее есть и другие телесные жалобы: тяжесть во лбу, какая-то «помеха» между глазами, неприятное напряжение верхней половины лица. Такова наша «ипохондричка». Наличие у нее давних явлений психической неустойчивости и характерных стигматов (навязчивые сомнения и ономатомания) заставляют, конечно же, отнести ее к разряду наследственных больных, или наследственных девиантов.

Именно тем обстоятельством, что г. Falret разделяет и те стороны морелевского учения, которые мы критикуем, и обуславливается часть его возражений (впрочем, достаточно второстепенных), которые он выдвигает против состава нашей группы наследственных девиантов. Он считает, что мы слишком расширяем ее границы, и хотел бы вывести из нее аномалов, отличающихся одними странностями характера. Здесь следует обозначить проблему четче и поставить вопрос так: что же, в конце концов, представляют собой все эти невропаты, повышенно-эмотивные лица, ипохондрики — короче, все те анормальные случаи, которые частью врачей рассматриваются лишь как пограничные с душевными заболеваниями? Если эти лица действительно обладают свойствами душевнобольных, отмеченных наследственными стигмами, то почему мы должны выводить их за пределы этой группы? Возьмем для примера кого-нибудь из таких, лишенных психического равновесия, субъектов: он живет в обществе, занимает в нем более или менее значительное положение, успешно ведет свои дела, и никто, за исключением семьи и самых близких ему людей, не догадывается об особенностях его нестабильной психики; но тот же человек, и врачи это знают, временами испытывает странную нужду произносить, вне связи с естественным ходом мысли, определенные слова: ругательства или нет, не важно; он понимает нелепость этих словоизвержений, знает, что не должен допускать их, но вынужден уступать заложенной в них неодолимой силе и выпаливает вслух звуковое отражение того образа, который, наподобие электричества, пробегает в это время по его корковым центрам. Для широкой публики он просто оригинал, для многих врачей — только лицо, предрасположенное к заболеванию, но по сути дела: есть ли, с биологической точки зрения, какая-либо разница между ним и другим, столь же неуправляемым субъектом, который проецирует наружу не слова, а удары и без всякого повода набрасывается с кулаками на безобидного прохожего? Сегодня мы рассмотрим в качестве примера юношу 20-ти лет, увидим также больную, которая внезапно и непреоборимо, без всякой на то причины кидает наземь все, что было у нее в руках или находится в пределах ее досягаемости. Однажды она чуть не убила так своего ребенка: держала в руках и столь же импульсивно и внезапно бросила.

На того, кто наносит удары, смотрят уже не как на оригинала: это опасный душевнобольной — но расстройство разве не одно и то же? Разве у обоих не одна и та же неконтролируемая потребность в действии, не один и тот же разряд возбужденного мозгового центра? В обоих случаях вначале идет внутренняя борьба, оказывается сопротивление, но затем мозговой центр, находящийся в перевозбужденном состоянии, получает полную автономию, начинает действовать вне регулирующего влияния высших мозговых сфер, или, говоря иначе, воли. Субъект, произносящий против воли слова и наносящий таким же образом удары, для врача — оба больные, относящиеся к одной и той же категории. Природа расстройств едина, различны лишь их последствия.

Пойдем далее. Когда психически неустойчивый субъект, страдающий ономатоманией, не находит «нужного» слова, охватывается тревогой и беспокойством, жалуется на свое состояние, на нехватку воздуха и ощущения эти сохраняются, пока он не находит столь необходимый для его мозговых центров звуковой образ, разве он не равен в этом отношении дипсоману, которым тоже овладевают тоскливое возбуждение и отчаяние, когда он не может удовлетворить не подвластное ему влечение? Что еще в обоих состояниях, кроме непреодолимой потребности повторить то или иное ощущение, которого требуют определенные зоны мозга? Нет никаких оснований принципиально различать эти случаи и исключать так называемых предрасположенных лиц из общей группы наследственных больных, или наследственных девиантов. С другой стороны, если я ввожу в ту же группу и случаи идиотии, имбецильности и дебильности: то есть, включаю в нее всю гамму психических расстройств при различных степенях вырождения, то я делаю это для того, чтоб лучше понять психическое состояние наследственных девиантов, которые стоят на высшей ступени патологической лестницы дегенерации. Только посредством такого сравнительного исследования можно придти к пониманию нестабильности и ущербности их умственных способностей, морали и характера.

Во-вторых, Falret считает, что я напрасно включаю в группу наследственных девиантов не только так называемых предрасположенных лиц, но и патологические состояния, рассматривавшиеся до сих пор как отдельные заболевания. В этом, напротив, главное преимущество целостного подхода к явлению, позволяющее объединить синдромы, пускай по-разному проявляющиеся, но произрастающие на единой почве — неустойчивости психической организации, столь характерной для всей наследственной патологии. Причина этого явления, видимо, в том, что цереброспинальный механизм у таких больных каким-то образом изначально расстроен и разлажен, что и порождает те странные для окружающих расстройства, которые я назвал эпизодическими и которые проявляются навязчивостями, импульсивными действиями и феноменами задержки, или «ингибиторными» расстройствами психики, примером которых могут служить преходящие абулии. Все эти синдромы развиваются лишь у лиц, отмеченных патологической наследственностью, и должны рассматриваться как психические стигмы наследственного помешательства. Клиника, впрочем, сама ежедневно доказывает нам, что все это — явления одного порядка: они в большем или меньшем числе наблюдаются у одного и того же пациента и, напротив, редко бывает так, чтоб больной был носителем лишь одного из них.

Назад

«Феникс» выбирают, потому что:

Высокая статистика выздоровления

Согласно данным экспертов,
эффективность лечения в нашем центре
составляет более 80%

Лучшие условия и забота о пациенте

Наша клиника отвечает самым высоким
европейским стандартам сервиса

У нас работают только профессионалы

Наша команда — это лучшие из лучших в
своем деле. Свой опыт вам предлагают психиатры, психотерапевты, психологи, специалисты по реабилитации и т.д., имеющие огромный практический опыт и научные достижения

Доказательная диагностика

Установление диагноза на основе доказательной медицины в соответствии
с международными стандартами

Помогаем даже в «безнадежных»
случаях

Достижение выздоровления
при лечении хронических состояний
длящихся более 5 лет

Мы бережно храним ваши секреты

Конфиденциальность — один из главных
принципов нашей работы

С нами здоровье доступно

Цены на лечение соответствуют качеству
наших услуг и учитывают ваши возможности

Мы помогаем людям уже более 25 лет

Наша практика обширна, уникальна и проверена годами

ПатентыСвидетельстваЛицензия ЛРНЦДипломы

Наука на вашей стороне

Новейшие научные разработки
позволяют нам совершенствовать
методики лечения

Запись на прием
Консультация в клинике

Клиника работает с 9:00 до 21:00 с понедельника по субботу.

Консультация по Skype

Онлайн консультация через Интернет.

Пример: (863) 200-00-00
Пример: example@mail.ru
Дополнительно:
    

Поля отмеченные - (*) являются обязательными.

Я согласен на обработку моих персональных данных
x